Признание у свадебного алтаря

Сегодня жертвенность Кавеха достигла апогея — и аль-Хайтам больше не мог этого выносить. Он мог смириться с необходимостью разжёвывать каждую новую мошенническую схему, на которые Кавех так легко покупался за обещания помощи детям/животным/старикам/хиличурлам (нужное подчеркнуть). Мог ворчать, но продолжать заботиться об этом балбесе, когда тот днями и ночами напролёт работал над благотворительными проектами, которые не принесут ему ни гроша выгоды, лишь добавят глубины синякам под глазами. Мог даже смириться с тем, что после Турнира даршанов их вдруг стало не двое, а пятеро — не мог, видите ли, Кавех бросить этих лисов, увязавшихся за ним хвостиком. Но с чем аль-Хайтам мириться совершенно точно не желал, так это… — Напомни, зачем мы здесь? — сквозь зубы выдавил аль-Хайтам, враждебными взглядами одаривая сгустившуюся под открытым небом толпу. Он одновременно и хотел, и не хотел найти того человека. Для его же блага на глаза аль-Хайтаму лишний раз не стоило попадаться – впрочем, вряд ли сам человек об этом догадывался. — Слушай, чего ты ко мне прицепился? — взвился Кавех, голос повышая, чем привлёк внимание толпы. Послышались шепотки — и Кавех сам зашептал гневно: — Мне-то откуда знать, с чего вдруг ты принял приглашение? Ты же не открывая их обычно выкидываешь — откуда же такой интерес взялся? Ты пошёл со мной, так что хватит пытаться выставить всё так, будто бы это я тебя заставил! У Кавеха от злости ноздри вздымались, губы сжались в плотную линию, а брови над переносицей сошлись. Он пальцами оттянул галстук, что начал душить, и тут же схватился за бокал — официант, едва успевший подойти к ним, даже предложить не успел. Пока Кавех пару жадных глотков делал, взгляд аль-Хайтама сам собой соскользнул к чужому кадыку, заходившему вверх-вниз… и опустился ниже. Кавех в белом костюме выглядел как самый настоящий жених, не мог не отметить аль-Хайтам. Внезапное сравнение отчего-то печалью и сожалением осело на сердце, и аль-Хайтам поспешил сделать глоток тоже. Тут же поморщился — вино совершенно безвкусное. Впрочем, если именно этот организацией занимался, то аль-Хайтам совершенно не был удивлён. Сам же он — практически зеркальная противоположность образу Кавеха. Чёрный костюм вместо белого, зелёный галстук вместо красного, только рубашка такая же чёрная. «Будто на похороны собрался», — выдал Кавех, впервые увидев его в этом наряде. «Может, я предпочёл бы собственноручно устроить их главному виновнику торжества», — мрачно умолчал аль-Хайтам. — Меня интересует, зачем ты заставил себя самого, — аль-Хайтам отставать не собирался. Кавех разгневан и раздражён, но не аль-Хайтам стал тому причиной. Он лишь заботливо скопившееся на чужом сердце подогрел, ведь с самого начала знал, что Кавех не хотел приходить сюда, не хотел себе же самому напоминать. Но приличия не позволяли ему приглашение проигнорировать, всё-таки свадьба — так оправдывался Кавех. Аль-Хайтама не провести вымученной, выдавленной через силу добротой. Не после того, как Кавех, весь потерянный и разбитый, за одним из ужинов признался вдруг, что проект, ради которого он почти не спал ночами по меньшей мере неделю, кто-то имел наглость своровать. И Кавех сам позволил этому случиться. Аль-Хайтам бы подумал тогда, что ослышался, но наушники никогда за их совместными трапезами не надевал. В дела Кавеха он не лез — как правило, следил только за тем, чтобы тот не забывал спать, есть и хоть раз в несколько дней выбираться из дома. С недавних пор к этому перечню прибавился пункт под названием «кормить и выгуливать лисов», но аль-Хайтам солгал бы, сказав, что не привык уже к питомцам настолько, что даже удовольствие от их присутствия в доме начал получать. В конце концов, когда Кавех пропадал за работой, придавленный не то вдохновением, не то горящими дедлайнами — это всегда только одно из двух, — неуёмное желание об этом невыносимом придурке заботиться аль-Хайтам вымещал на его же лисах. Их лисах, если быть точнее. Не то чтобы в обычное время это самое желание непосредственно на Кавехе ему удавалось вымещать — по крайней мере, не в той форме, в которой самому хотелось бы. Но в этот раз при всём желании ему не удавалось «просто понять и принять», потому что второе обязательно вытекало из первого, а понять аль-Хайтам не мог. И Кавех не помогал совершенно — только больше закрывался, отмахивался пренебрежительным «всё равно не поймёшь». Ерошился и оборонялся, напоминал о том, что аль-Хайтам не имел никакого права осуждать и критиковать его выбор, но всё, чего аль-Хайтам пытался добиться на самом деле — правды. Куда вдруг подевалась гордость Светоча Кшахревара, где едва ли не материнская любовь Кавеха к его же творениям? Что заставило его перечеркнуть собственные старания и просто позволить кому-то пользоваться уже практически готовым проектом? Аль-Хайтам застал тот момент, когда Кавеху пришло приглашение на злосчастную свадьбу. Видел горькую и болезненную, точно открытая рана, улыбку, мелькнувшую всего на секунду, прежде чем Кавех выпустил тяжёлый вздох — аль-Хайтам даже сквозь наушники расслышал. И понял для себя уже тогда — одного не отпустит. Не приходилось сомневаться в том, что мазохистская жилка в Кавехе не позволит ему упустить возможность на собственные чувства наступить, если это означало кому-то частичку своего света отдать. Кому-то, кто совершенно точно подобного великодушия не заслуживал. В том, что и ему приглашение придёт, аль-Хайтам не сомневался тоже. Хоть всем в Академии и было известно давным-давно, что слать ему письма дело гиблое и неблагодарное, всё же он занимал пост секретаря, а какое-то время даже самого Великого Мудреца. Впервые в жизни аль-Хайтам собирался собственным статусом воспользоваться, о чём соседа всего за день до свадьбы осведомил — Кавех настолько шокирован его решением был, что даже колкость никакую не сумел придумать. Пялился на него с нескрываемым подозрением, как на самозванца, добрых несколько минут — и аль-Хайтам знал его достаточно хорошо, чтобы найти запрятанные на самом дне глаз искры надежды и облегчения. Даже если сам Кавех того не признавал, аль-Хайтам знал, что тот не хотел присутствовать на свадьбе. Особенно в одиночку. Аль-Хайтам тоже совсем не хотел, чтобы Кавех на ней присутствовал, и ещё меньше хотел приходить сам — но вот они оба здесь. — Есть ценности значимее материальных выгод, — в конце концов ответил Кавех. Голос его звучал глухо, взгляд опустел — от былой злости не осталось ни следа, и на аль-Хайтама он больше не смотрел. У свадебного алтаря начиналась церемония бракосочетания. — Например? — аль-Хайтам, в отличие от Кавеха, даже не пытался сделать вид, будто бы его интересовал обмен клятвами между молодожёнами. Всё его внимание обращено к Кавеху — и только к нему. — Аль-Хайтам, — вздох его прозвучал чересчур устало, хотя празднество едва успело начаться. — Ну почему для тебя это вдруг стало так важно? — Кавех всё-таки повернул к нему голову, и брови его в немом отчаянии над переносицей сошлись. — Неужели так хочется потоптаться на осколках моей гордости? Поздравляю, в этом ты преуспел, как никто другой, — губы искривились в горькой усмешке. — Да, это глупо и бессмысленно — для такого, как ты. Да, мне, Архонты его подери, не хочется видеть реализацию своего проекта под чужим именем. Но есть вещи… куда важнее подобных мелочей. — И это, по-твоему, мелочи? Это твоё творение, Кавех. — Да знаю я! — рявкнул Кавех, и вновь слишком громко, из-за чего поймал на себе сразу несколько пар косых взглядов. — По-твоему мне не больно осознавать, что за мои старания, которые и без того лишь единицы способны оценить по достоинству, я не получу никакого признания?! — кричать теперь ему приходилось шёпотом. — …но я сумею создать что-то ещё лучше, ещё грандиознее. А кто-то — нет. Ты… не поймёшь, Хайтам. — Так просвети же меня, Светоч Кшахревара, — процедил ядовито сквозь зубы. Аль-Хайтам тоже начинал терять терпение — устал уже слышать кавехово «тебе не понять», когда сам только и пытался это сделать. — Ты видел его? — не требовалось уточнять, что речь шла о воре проекта — о женихе. — Посмотри! — хотя сам же Кавех в сторону алтаря даже не глянул. — Видишь, как он счастлив? Для тебя, конечно, человеческие эмоции ничего не значат. Но кто-то готов без преувеличения на всё, лишь бы улыбку на лице любимого человека увидеть. Может, решение чужой проект украсть — не самый благой порыв… но раз я об этом знаю и сам дал добро, то это уже и нельзя считать кражей. Я… не мог поступить иначе, — Кавех отвернулся, пряча взгляд. Он не смотрел на аль-Хайтама больше, но и на молодожёнов — тоже нет. — Невеста не приняла бы его предложение руки и сердца до тех пор, пока он не смог бы придумать такой дом для них, которому не будет равных… Потрать я хоть целые годы на этот проект — я бы всё равно его отдал. Если я могу кому-то помочь обрести любовь человека, которого не добиться так просто… — пропитанный горечью смешок. Безрадостно дёрнулся уголок его губ. — Пусть хотя бы он будет счастлив и любим. Злость, вспыхнувшая было в самом аль-Хайтаме, стихла на фоне другого, куда более глубокого чувства. Он слушал Кавеха крайне внимательно — но слышал вовсе не историю вора и его недосягаемой возлюбленной. — По-твоему это — любовь? — А по-твоему тогда что? — вскинулся вновь Кавех. — Откуда тебе знать о том, что такое любовь? — тут же осёкся. — Ладно, прости. В твоей любви к книгам или отлыниванию от работы я не сомневаюсь, — вздохнув как-то обречённо, Кавех всё же заставил себя поднять взгляд к алтарю. — …к тому же над своим проектом я всё же смогу поработать. Мы договорились о том, что я сам внесу финальные правки и буду следить за ходом строительства, всё должно пройти идеально. Это для меня самое главное. «Он… что?» — аль-Хайтам хотел верить, что ослышался, да только шумоподавление в наушниках не включал. Едва он подумал, что абсурднее ситуация стать просто не может, как тут же Кавех в очередной своей глупости сознался. — Ты сам-то со своим решением согласен? Вместо ответа Кавех предпочёл сделать вид, словно бы слишком увлечён происходящим на сцене. А тем временем молодожёны успели уже обменяться клятвами, кольцами и поцелуями под всеобщее ликование. На небольшую сцену перед алтарём вышел ведущий церемонии, обращаясь к публике: — Настало время для следующей, не менее важной части празднования! Дорогие гости, кто первым хочет выступить с пожеланиями для молодожёнов? Кавех настолько упорно аль-Хайтама игнорировал, что не заметил, в какой момент тот успел подобраться ко сцене. — Я хочу, — заявил аль-Хайтам, и никто не смел ему перечить. Даже мать жениха, что порывалась уже на сцену вышагнуть, почтительно уступила это право бывшему Великому Мудрецу. Гости ошеломлённо умолкли — и секунду спустя с новым энтузиазмом принялись перешёптываться. Чтобы аль-Хайтама кто-то застал на подобном мероприятии — дело ещё более поразительное, чем его судейство на Турнире даршанов. Но чтобы аль-Хайтам захотел по собственной инициативе с речью для каких-то молодожёнов выступить — и вовсе неслыханно! Неужели последний проект жениха сумел поразить даже самого господина секретаря? Люди совершенно не представляли, чего от этой речи ждать, но отчётливо чуяли запах грядущей сенсации. — Я здесь не ради поздравлений, — честно признал аль-Хайтам, но никто пока ещё не понимал, к чему он клонил, — а ради того, чтобы сообщить, что авторство над проектом, благодаря которому и состоялась свадьба, не принадлежит жениху, — упомянутый, вероятно, совсем не ожидал, что правда может всплыть на его собственной свадьбе — а может это леденящий душу взгляд аль-Хайтама заставил его примёрзнуть к месту. Потому и рта раскрыть не посмел. — Он попытался украсть работу архитектора, с талантами и навыками которого никогда не сможет сравниться. Когда же настоящий автор призвал его к ответу, вместо того, чтобы достойно признать вину, он попытался вызвать жалость с помощью истории о любви — к сожалению, успешно. А тот, чья работа была украдена, сегодня присутствует среди гостей. Толпа ещё не успела отойти от шока, но аль-Хайтам точно знал, что слово бывшего Великого Мудреца они не посмеют подвергнуть сомнениям. К тому же, большинство собравшихся на свадьбе — выпускники Кшахревара, где Кавех пользовался безусловным уважением. Стоит им узнать… Аль-Хайтам едва ли не физически ощущал на себе взгляд Кавеха с тех самых пор, как поднялся на сцену, но только сейчас сам вновь посмотрел на него. Он ещё не закончил. — Кавех, — обратился он к единственному, ради кого находился здесь. Особо внимательные слушатели могли заметить, как изменился его тон, стоило аль-Хайтаму переключить внимание на другого — очевидно, нужного — человека. Он спустился со сцены — и люди расступились перед ним, образовав своеобразный коридор, ведущий прямиком к Кавеху. — Ты считаешь, что я не имею понятия о том, что такое любовь — и, вероятно, ты прав. Никто не сможет понять её лучше тебя, — аль-Хайтам медленно сделал пару шагов вперёд. Он думал, это будет сложнее. И уж точно не представлял, чтобы всё произошло на глазах у десятков любопытных глаз — но стоило начать, и он не слышал больше ничего, кроме биения собственного сердца, подскочившего к самому горлу. Не видел перед собой никого, кроме Кавеха. — Но я знаю, что значит быть готовым без преувеличения на всё, лишь бы увидеть улыбку на лице любимого человека. Кавех попятился от него. На каждый шаг аль-Хайтама — шаг назад. И замотал головой. — Аль-Хайтам… — произнёс он глухо, и только сейчас аль-Хайтам обратил внимание на то, что не у него одного грудь вздымалась тяжело и слишком часто. — …это слишком жестокая шутка даже для тебя. Пожалуйста… прекрати… Кавех смотрел на него загнанным зверем, а у аль-Хайтама сердце сдавило с такой силой, что не вдохнуть. — Это не шутка, — аль-Хайтам нахмурился болезненно. — Я люблю тебя дольше, чем сам эти чувства осознал. Кавех зажмурился с усилием, а когда открыл глаза, аль-Хайтам уловил в них влажный блеск. — Аль-Хайтам… — начал Кавех надтреснуто, но так и не смог продолжить. Отступать больше некуда — он упёрся в стол, с которого едва не сшиб тарелку с закусками. И аль-Хайтам уже слишком близко, вокруг толпа… Бежать некуда. — Пожалуйста, хватит. Не надо… — взмолился он. Но аль-Хайтам не слушал его. Он подошёл совсем-совсем близко — и тут же в объятия сгрёб, поцелуем мимолётно коснувшись даже не губ, а щеки. Кавех, которому не оставили выбора, лицо тут же спрятал на чужом плече — и сам не знал, от любопытных глаз прятался или от того, в чьих объятиях успокоения искал. Люди, опомнившись, перестали со всех сторон пялиться — им было, на кого внимание переключить. Но аль-Хайтам этой перемены не уловил, потому что ему совершенно всё равно. Имело значение лишь то, с каким отчаянием Кавех за его пиджак цеплялся. — Ты правда… — куда-то в плечо ему попытался Кавех, ломко, но с ноткой надежды. — Я правда люблю тебя, — закончил за него аль-Хайтам, не тратя на размышления ни секунды. И добавил тише, склонив голову к порозовевшему уху: — Пойдём, Кави. Я отведу тебя домой.