Сердечко? Оно уже давно твоё

      Всё это случилось совершенно внезапно, во время игры в «правду или действие» И вот теперь народ из театрального кружка стоял под дверью, пока Ренгоку обещал себе больше никогда не выбирать «действие»       — Улыбнись, — промурлыкал Аказа, вытирая слезы смеха.       — Обойдёшься, — ответил Ренгоку, горя желанием стянуть с себя костюм горничной; кто бы мог подумать, что юбка это так некомфортно!       Хватит и того, что у Аказы навеки останется эта позорная фотография. Да ещё и с ним самим!       — Тогда сделай сердечко! — этого негодяя до сих пор пробивало на «хи-хи», хоть он и ржал несколько минут, едва увидев Ренгоку в полноценном костюме горничной.       — Не умею! — отрезал Ренгоку, стараясь унять желание не то впечатать дурную розовую башку в стену, не то раздеть и облачить в этот идиотский костюм — ему бы подошло!       Аказа, тело и разум которого, очевидно, служили храмом многочисленным чертям и всевозможным порокам, вписался бы в любую, абсолютно любую непотребщину. Костюм горничной? Медсёстры? Кошечки? Несите всё и сразу — этот голубоглазый дурной чертяка во всём будет смотреться прекрасно, хоть ты его совсем раздень.       Не то чтобы Ренгоку думал об этом! Просто… Это ведь очевидно! Аказа это сам соблазн. Ренгоку уже давно раскусил его, а все остальные были полностью очарованы трепетом розовых ресниц и пронзительными взглядами, грациозными движениями — будто парень воспитывался танцорами балета и не мог быть неуклюжим хотя бы где-то!       Да, Аказа это храм чертей, однозначно. И Ренгоку всеми силами старался его избегать. Благодаря напряжённой учёбе — выпускной на носу — это отлично удавалось. Но только не сегодня. Собрание театрального клуба пропускать нельзя было, как и игру — это было важно для развития навыков актерской игры. Так говорили.       — Долг платежом красен, Кёджуро, — уже серьёзнее сказал Аказа, — никто не мешал тебе выбрать «правду»       Это действительно так — обычно, когда кружок играл в «правду или действие», Ренгоку часто выбирал именно «правду» по двум причинам. Во-первых, скрывать ему было особо нечего, во-вторых, ради навыков актерской игры требовалось как можно убедительнее наврать. Но на прошлой игре Аказа будто невзначай бросил, мол, Ренгоку слабо` выполнить простые задания «действий» вроде приседаний и отжиманий. Чтобы опровергнуть это возмутительное обвинение, Ренгоку решил выбирать через раз «действие». Вскоре он, само собой, попался в расставленную Аказой ловушку и оказался в лапах этого чёрта, который потребовал фотографию с ним в костюме горничной.       Коллектив театрального кружка оказался доволен этой выдумкой и жутко хотел посмотреть на такое безобразие, однако Аказа обломал всех, выставив ребят за дверь и оставшись наедине с прелестной горничной.       Ренгоку всерьёз подумывал вырубить его и сбежать через окно, но понял, что пока ему это удастся, они разгромят здесь всё. Аказа занимается борьбой. Попробуй его ещё выруби просто так.       Быть может, всё это было бы не так смущающе, не ответь Аказа до этого на «правду» так, как он ответил. А ответил он на вопрос «С кем бы ты хотел провести день всех влюблённых?», назвав имя Ренгоку с абсолютным спокойствием и непоколебимой уверенностью. И что ещё хуже — все отреагировали так, будто это давно известный факт. Ренгоку в очередной раз ощутил свою неспособность отличать правду от вымысла и не успел решить, как ему реагировать на это заявление, как оказался в ловушке «действия».       Вот так и получилось, что краснеющий от стыда Ренгоку в костюме горничной стоит сейчас между камерой и фоном вместе с ржущим негодяем.       — Ну же, Кё, сердечко! — сияющий Аказа сложил пальцы половинкой этого самого треклятого сердечка и посмотрел в камеру.       — Простой фотографии достаточно! — упрямился Ренгоку.       Аказа опустил руку и, чуть помедлив, повернулся к однокласснику. Ренгоку невольно сделал полшага назад. Неужели юбка так влияет на самосознание? Он ведь не стал нежной, трепетной девушкой, которая отступает перед настойчивым взглядом парня, так какого же чёрта происходит?       — Кё-джу-ро, — низко промурлыкал Аказа, — Кё, ты зря волнуешься. Я ведь прошу всего лишь скромное и милое фото на память, которое будет только моим. Никто не увидит тебя таким, я всех выгнал, чтобы ты не смущался.       — Если бы ты беспокоился обо мне, то не выбрал бы такой дурацкий костюм! Не пытайся обмануть меня. — Категорично ответил Ренгоку.       За его спиной оказалась парта, в которую он упёрся руками — отходить было некуда, а перед ним упрямый чёрт Аказа, который хоть и подошёл вплотную, но не касался Ренгоку, поэтому тот и оттолкнуть его не мог. Они сейчас почти одного роста, поэтому голодный взгляд из-под пышных ресниц сверлил мозги Ренгоку напрямую.       — Кёджуро, — усмехнулся Аказа, — ты, кажется, не понимаешь ситуацию. Я ради тебя сдерживаюсь изо всех сил, а тебе жаль сделать несчастное сердечко. Не стыдно, м?       — Что ты несёшь? — нахмурился Ренгоку.       — Как же, — Аказа с внезапной жадностью оглядел его сверху вниз и обратно — Кёджуро почти ощутил движение его взгляда тактильно, — я, может, хочу чтобы прекрасная горничная отсосала мне. Может, хочу, чтобы подняла юбку и легла на парту попкой вверх. Может, хочу наказать за упрямость эту пышную попку. А я прошу всего лишь сердечко, — Аказа снова показал нужную фигуру пальцами, сложив их перед лицом охреневшего Ренгоку, — так что не упрямься.       Навык складывать звуки в слова, а слова в предложения подвёл Ренгоку и тот лишь мог беспомощно наблюдать картины, которые жуткий чёрт поселил в его голове. Будто бы он, как послушная горничная хозяина-извращенца, встаёт на колени, поднимая взгляд вверх, ощущает ласковую или грубую? ладонь в своих волосах, расстёгивает брюки, гладит пальцами поверх белья, ощущая растущее напряжение, опускает белье и облизывает губы, чтобы…? А потом поднять юбку, лечь на парту…? И как бы Аказа стал наказывать его пышную…? Действительно, у Ренгоку при всей хорошей фигуре, пышная пятая точка, и видимо Аказе это нравится? Он и правда хочет всё это делать с Ренгоку или просто издевается, чтобы поржать? А если и хочет, то почему? Он спятил? Разве нормальные люди признаются в симпатии вот так?       Ренгоку сжал кулак, едва сдерживая себя от того, чтобы впечатать его в наглую розоволосую башку. Внимательный взгляд Аказы, откровенно кайфующего от реакции Ренгоку, сообщил, что Аказа, кажется, не шутит! Небесного цвета взгляд жадно впитывал эмоции собеседника, лёгкий трепет ресниц и углубленное внезапно дыхание оказались вдруг так близко, коснувшись его губ, что Кёджуро резко очнулся от наваждения и оттолкнул Аказу. То есть, он хотел! Правда хотел оттолкнуть подальше! Но в замешательстве получилось так, что он просто хлопнул Аказу по плечу. Тоже, в принципе, подходит для того, чтобы Аказа понял, что нужно отойти, чтобы не огрести!       Аказа облизнул пересохшие губы, смерил взглядом томатно-красное, блядь ну какое же красивое, лицо своей первой любви и понял всё по-своему: раз его лицо всё ещё не разбито, значит, можно? Поэтому через миг Кёджуро от неожиданности ответил на глубокий поцелуй, потерявшись в плоскостях своего сознания, ошалев от ощущения прижатого к нему тела и на несколько секунд утонув под натиском губ Аказы, который целовал его так, будто умирающий от жажды дорвался до глотка воды: от восторга задыхаясь, задевая его кожу зубами и… закрыв глаза.       В тот день кулак Ренгоку всё же пошёл в ход. Вскоре после наглого нападения этого самого наглого рта на него. Заветную фотографию Аказа в итоге так и не получил, зато на память ему осталась разбитая губа и синяки, а Ренгоку — почти месяц настойчивых ухаживаний и признаний в якобы чувствах, которые, как выяснилось, Аказа сдерживал ещё со средней школы.       Спустя три недели и бесконечное количество абсолютно тупых подкатов Аказы ребята из театрального кружка устали от этой детсадовской драмы и заперли их в клубной комнате. Аказа принялся рассматривать Ренгоку, уже ничего не скрывая, откровенно любуясь им, совершенно не боясь снова получить по лицу и совершенно напрасно.       — Почему именно костюм горничной? — вдруг спросил Ренгоку, поймавший себя на мысли о том, что он привык к этим наглым взглядам.       Аказа вопросительно выгнул бровь и сел на парту, приготовившись долго ждать освобождения.       — У нас ведь разные есть, — продолжил Ренгоку, стараясь правильно выразить свои мысли, — самурай, император… В той же своей форме для кендо я хотя бы не выгляжу смешно. Эффект для фото был бы тот же самый.       — Всё дело в этом? — начал что-то понимать Аказа, — неужели тебя обидел мой смех? Серьёзно?       Ренгоку боком сел за соседнюю парту, чтобы видеть наглеца. Его опасно было выпускать из виду.       — Ты бы сам как отреагировал на моём месте? — спросил Ренгоку.       — Я? Честно? Встал бы на колени и отсосал, — пожал плечами Аказа.       — Идиот, — буркнул Ренгоку, — Нет смысла даже говорить с тобой.       — Ты спросил — я тебе честно ответил. А что, в другом костюме ты без проблем бы сфотографировался и сделал сердечко?       — Конечно.       Аказа задумался.       — Форма для кендо… — тихо проговорил Аказа, вызывая в памяти этот образ.       Он ведь много раз видел, как Кёджуро тренировался в ней. Как просторные хакама очерчивали его шаги, на миг показывая силуэт ног, а затем прятали его за тканью, как хаори, которую так легко распахнуть, создавало соблазнительный v-образный вырез, как силуэт сильных рук играл из-под ткани рукавов. Такое количество ткани так и подталкивало дёрнуть завязки и развернуть этот подарок, изучая его ласками и нежностью. Этот чудесный, невозможный подарок, который Аказе ни за что не достанется. Этот человек — старательный, трудолюбивый, бесконечно добрый, громкий и горячий.       Аказа тоскливо вдохнул. Угораздило же так полюбить — безответно и крепко. Он опустил взгляд на сидящего рядом Ренгоку и замер — тот глядел непривычно. Без обычной замкнутой строгости или ярости, до которой Аказа, как правило, доводил его, без маски самоконтроля, которая только и помогала Ренгоку находиться с этим чёртом в одном помещении.       Кёджуро обвел янтарным взглядом его лицо.       — Форма для кендо — что? — мягко напомнил он.       Аказа моргнул — он, как всегда, залюбовался, ведь Кёджуро всегда красивый, и когда сердится и когда спокоен, а уж особенно — когда смущён. Эта мысль снова завела чертей, которые были у Аказы, очевидно, вместо мозгов. Заткнуть бы их хоть раз и поговорить с Кё нормально, объясниться как следует — может, тогда он бы всерьёз подумал о чувствах Аказы.       Но это же Аказа.       — Если бы ты одел форму для кендо, мне самому пришлось бы встать на колени, — честно ответил Аказа.       Ох. И почему Кёджуро такой привлекательный, когда краснеет и смущается? Он, наверное, в красках представил, как это было бы? Такой забавный, невинный!       Аказа велел чертям заткнуться, но они не послушались. Он облизнулся.       — Хочешь, проверим?       Ренгоку сглотнул и отвернулся, уводя взгляд в сторону. Аказа открыл рот, наконец-то сообразив, что его до сих не бьют не просто так и соскочил с парты, действительно вставая на колени перед Ренгоку, который всё ещё сидел за партой боком. Парень вздрогнул, сообразив, что он внезапно оказался в ловушке — по бокам - парты, за его спиной - спинка стула, а перед ним - Аказа. На коленях.       Но Аказа в кои-то веки взял чертей под строгий контроль, а руку возлюбленного — накрыл своей, чтобы его не ударили, само собой, а не ради всяких там нежностей. Ладонь Кёджуро чуть дрогнула, но он не отнял её, напряжённо следя за Аказой.       — Кё, прости! Я не шучу. Ты правда очень нравишься мне! Я думал, что это очевидно.       — Твоё отношение похоже на сплошное издевательство, — беспомощно произнес Ренгоку, — и даже сейчас, как тебе верить?       На этот вопрос черти Аказы сволочи почему-то не спешили давать гениальный ответ, который очень и очень помог бы сейчас! Видимо, они притихли, офигевая от неожиданной серьёзности своего носителя.       Ничего, совершенно ничего хорошего не приходит в голову, пока сердце стучит так громко и часто.       — Но это правда, — отчаянно прошептал Аказа.       Черти проснулись, толкая Аказу к тому, чтобы без всякого костюма опустить голову и доказать ртом правду о своих чувствах, но что-то ему подсказывало, что отсос тем более неумелый не докажет истинность его нежных чувств.       Аказа собрался и взял себя в руки.       — Что тебя убедит? — спросил он, неотрывно глядя на Кёджуро.       Тот чуть наклонился к нему и очарованный Аказа увидел, что черти из его головы, кажется, перебрались в голову Кёджуро. Неужели это заразно, неужели эти бесовские мыслишки передаются через поцелуй? Они ведь целовались... Он задорно улыбнулся — у Аказы отключилась способность вдыхать — и сказал:       — Фото с горничной.       Краем сознания Аказа оценил эту потрясающую ответочку на высший балл, но лицо Кёджуро было так близко, и его улыбка и эти добрые смешинки в уголках глаз и…       К чёрту!       Аказа приподнялся, чтобы украсть ещё один поцелуй, но Ренгоку легко уклонился, выпрямив спину.       — Только после фото! — сказал он, не веря в собственную наглость. Всё ли нормально? Разве нормальные люди начинают отношения вот так? С дебильных шуток?       Но Аказа заразился его улыбкой и встал, направившись к рейлу с костюмами, который стоял рядом с кабинкой для переодевания. Отыскав костюм горничной он, всё также улыбаясь, принялся расстегивать рубашку, с удовольствием наблюдая, как Ренгоку запоздало отвернулся, раз уж Аказа решил игнорировать примерочную.       — Фото останется у тебя, это серьёзный компромат, — начал Аказа, — ты не находишь, что обмен неравноценный, потому что поцелуй растает и не оставит ничего на память?       Компромат? Ренгоку вспомнил, как Аказа ходил по школе в китайском женском ципао во время фестиваля и ни разу не смутился, когда одноклассники пытались насмехаться над ним. И после этого костюм горничной является серьёзным компроматом? А как насчёт позапрошлого года, когда Даки нацепила на него парик и накрасила как призрак девушки — тогда плечи Аказы ещё не стали широкими, как сейчас? Как насчёт его ледяного спокойствия, пока его тело практически полностью обнажённое, красили для одного из выступлений театрального кружка?       Нет, этому созданию неведом стыд.       — Фото взамен на наше первое свидание, — спокойно выдвинул Аказа своё условие.       Ренгоку обернулся, ошарашенный таким резким предложением, но тут же вспыхнул и отвернулся снова: Аказа надевал верх костюма с поднятыми руками, стоя в одних чулках и боксерах. У Кёджуро язык не повернулся сказать, что чулки были совершенно необязательны.       — Так что? — переспросил Аказа.       — Мгм, — ответил Ренгоку, думая о том, сотрётся ли с сетчатки глаз сочетание боксеров и женских чулков и…        Ох, ничего себе, какой пресс!       — Ты пообещал! — радостно воскликнул Аказа, — Кё, помоги со шнурками.       Что? Свидание? Вот чёрт! Эти чулки выбили его из разговора… Эх, ладно. Забирать свои слова обратно нехорошо.       — Нужно сначала юбку закрепить, — встал Ренгоку, стараясь не смотреть на чулки. И почему Аказе так подходит чёрный цвет? Чёрные чулки и чёрные боксеры... Если отжаться тридцать раз, это пройдёт, возможно?       — А, ладно, — радостно отозвался Аказа, — И где какая сторона?       — Шнуровка сбоку, — тихо ответил Ренгоку, на что Аказа закусил губу, быстро надев юбку.       — Как так выходит, что в горничную одеваюсь я, а смущаешься снова ты?       Ренгоку не знал, поэтому молча повернул Аказу спиной к себе, стараясь побыстрее зашнуровать бутафорский корсет из ткани, что оказалось довольно легко. Тогда почему, интересно, Аказа так долго возился с этим же корсетом в прошлый раз, когда помогал Ренгоку одеваться? Тщательно поправлял ткань, осторожно затягивал шнурки, разглаживая складки...       Ох. Ладно, хорошо.       — Готово, — Ренгоку отступил от Аказы.       — Сегодня камеру забрала Мицури, так что используем твой телефон, — радостно ворковал Аказа, не испытывая, как и ожидалось, ни малейшего стыда по поводу своего вида.       — Сердечко? — попытался поддразнить наглеца Ренгоку, установив свой телефон в штатив и включив видеозапись, чтобы потом выбрать кадр.       — Оно уже давно твоё, — сообщил Аказа в лучших традициях горничных. Или в своих.       Ренгоку молча взглянул на него и встал рядом. Аказа улыбнулся и ожидаемо продолжил:       — Ой, ты об этом? — парень сложил пальцами заветную фигуру в виде половинки сердца.       Ренгоку покачал головой и сложил вторую половинку сердечка, шагнув почти вплотную к Аказе. Увидев заветное сердечко в исполнении Ренгоку, Аказа совершенно нестерпимо засиял счастьем.       — Что в этом такого? — спросил Ренгоку, выдержав паузу, в течение которой его камера записывала видео.       — В чем?       — Сердечко.       — Аа-а, сердечко, — замурлыкал Аказа, — Ну, знаешь, мне просто нравится делать что-либо вместе с тобой, вот только…       Аказа повернулся и внимательно оглядел Кёджуро. Тот ощутил, что снова краснеет, но храбро повернулся к Аказе, приготовившись услышать новую порцию глупостей. Почему-то именно сейчас очень остро ощущалось то, что они с Аказой одни в запертом классе, уроки кончились и школа почти опустела, и под юбкой Аказы чулки. Прозрачные такие, тонкие чулки под юбкой с кружевом, а его глаза такие светлые, под пышными ресничками и они так близко…       Ренгоку всё ещё ждал продолжения фразы, когда Аказа нежно охватил его пальцы своими, забыв о сердечке.       — Почему ваша рука дрожит, хозяин?       Ренгоку отвернулся и глубоко вздохнул. И с этим человеком ему идти на свидание!       Это будет катастрофа.