Со вкусом сгущёнки

      Детройт — город-призрак. Так считал весь внешний мир и отчего-то был уверен, что имеет полное на это право. На самом деле, любой человек, побывав здесь всего один раз, по шаблону делает свои идиотские выводы, соглашаясь с чёртовым стадным инстинктом, мол, ловить тут нечего, улицы — мёртвые, как и когда-то успешное производство автомобилей, окраины больше похожи на кладбище, где живые постояльцы — люди неблагополучные. И он прав. Но Арсений знал Детройт со стороны неожиданного прогресса после мирового локдауна и первой любви на расстоянии, когда рискнул всем и уехал из родного Омска в объятья Джека — типичного американца, по каким-то загадочным причинам неудачливого по части поиска партнёров.              Первую неделю они практически не вылезали из кровати, пока Арсений в промежутках искал любую работу, чтобы зацепиться в городе по ещё какому-нибудь поводу, кроме того, что между ног, и вполне в этом преуспел. А спустя полтора месяца сверкая пятками бежал в первую же попавшуюся съёмную квартиру, окончательно убедившись, что для совместной жизни катастрофический грязнуля Джек ему не подходит вообще, а все сказочки про великую верность лопнули мыльным пузырём, когда после тяжеленной смены в супермаркете Арсений вернулся домой и застал своего «принца» в экстазе от нахождения в чужой заднице среди бардака размером с глобальный такой пиздец. Измена на поверку была совершенно банальной: Джек успешно перетрахал практически всех своих ассистентов, пока стоял (ха-ха) на позиции креативного директора рекламного агентства. Сердце от этого ублюдства хоть и не разбилось, но слегка треснуло. Жизнь продолжалась, работа стала даже постоянной, а однажды местный фотограф выцепил Арсения прямо на улице и так вдохновился образами, что рекламировал его в качестве модели добрых полгода. В штаны так и не залез, хотя и предпринимал для этого активные попытки; только самому Арсению было совершенно не до отношений, а вот дополнительные тридцать баксов за съёмочный день местного бренда одежды — вполне. Ведь Арсений создал себе мечту — поступить в самый настоящий университет на самого настоящего актёра, но для эмигранта из России «Детройт Мерси» цену ломил скотскую, поэтому каждый цент был на счету. На самом деле, Арсения не пугал ни возраст (а идти в колледж в двадцать семь в США было вполне нормальной историей), ни грязная работа вроде уборщика или мальчика на раздаче в общепите за десять долларов в час, главное — возможность получить рабочую визу и неважно, что для этого приходится делать.              Друзей, будучи самым гейским геем, каким только можно быть, Арсений искать даже не пытался. Зато они находили его сами, причём даже вполне себе натуральные, некоторые — не очень, другие — потерявшиеся, но абсолютно на член Арсения не претендующие. Так он в итоге по рекомендации и оказался охранником в «Риверфронт Тауэрс», где за приличные пятьдесят баксов в час следил за элитными тачками, делал записи в журнале регистраций и пил вкусный кофе из автомата на совершенно бесплатной основе. Казалось бы, обстановочка — идеальнее не придумаешь, но, как это говорится на местном английском, в любой мази мошка найдётся, а мошка Арсения Попова как раз сейчас парковала машину и, конечно же, криво. Вообще-то, это насекомое тяжело было назвать «мошкой» хотя бы потому, что ростом она была два метра, мужской наружности и вполне себе красивая во всех этих дорогущих костюмах, пальто, шарфиках от «Бёрберри» и туфлях, в которые можно было смотреться вместо зеркала.              Каждая арсеньевская смена начиналась с короткого, арктически-ледяного приветствия с его стороны и тропически-тёплой улыбки двухметровой кривоглазомерной катастрофы по имени Anton Shastoon — на кой фиг ему букву «o» в английском удваивали, Арсений не понимал, поэтому мысленно звал его на родном русском «Мудак Шастун». Вот и сейчас Мудак Шастун заехал в паркинг, как обычно, ровно без пяти восемь, и Арсений по накатанной вышел ему навстречу для очередного крайне содержательного замечания, что машину надо ставить пренепременно перпендикулярно разметке, дабы не препятствовать движению других транспортных средств (а необъятный Тахо справлялся с этой задачей на «ура»). Однако Мистер Мудак даже не предпринял попытки выйти из машины, вместо этого упёрся лбом в руль и застыл каменным изваянием, вызвав даже крохотный укол беспокойства: это что же с ним такого приключилось, что он и заруливал едва ли не по диагонали, и в свои идеально обставленные апартаменты не торопился.              — Мистер Шастун! — позвал его Арсений на уставном английском, постучав по стеклу с водительской стороны.              В ответ не прилетело ничего. Даже палец этого мудака не шелохнулся в знак того, что услышал.              — Мистер Шастун, вы в порядке? — повторил попытку Арсений и вложил чуть больше силы в кулак.              Либо у владельцев крупных заводов было особенное правило — не реагировать на слова обслуживающего персонала в тяжёлые моменты жизни, либо Мистер Мудак испытывал недомогание, а значит, по протоколу Арсений был обязан вызывать 9-1-1. Вытащив телефон из просторного кармана весьма обтягивающих задницу форменных брюк, Арсений уже почти нажал кнопку вызова, как по ту сторону стекла резко появилась распластанная ладонь с отвратительно красивыми, обнятыми кольцами пальцами.              — Да, — тихо ответил Арсению мистер идеальный костюмчик на чистом русском.              То ли истосковавшись по родной речи в режиме реального времени, то ли у Мистера Мудака была какая-то особенная хрипотца, но от простого слова из двух букв все волоски на теле Арсения встали дыбом, а внизу плоского, убитого тренировками живота, потянуло. Ни разу за три месяца они с Антоном Шастуном не говорили по-русски, хотя оба прекрасно знали, что родина у них одна. Собственно, всё, что Арсений о нём знал, он знал не по своей воле. Боб, Джессика и Карлос позаботились об этом: снабжали всеми сплетнями о странном русском мужчине, живущем по образу и подобию робота. Они его называли Мистером Идеальностью, хотя Арсений и пытался доказать им, что тот парковался чудовищно плохо, и неизменно получал доказательства обратного сразу от трёх коллег — на камерах видеонаблюдения не обнаруживалось никаких следов преступлений в виде перекошенного положения Тахо.              А значит, Мистер Мудак делал это нарочно конкретно ему.              — Вам нужна помощь? — Арсений тоже перешёл на русский и зачем-то прислонил ладонь к стеклу, повторяя положение чужой руки.              Вероятно уже сегодня вечером Карлос будет гоготать над этой немой сценой, если посмотрит запись с камер, но Арсению отчего-то сделалось так глубоко до лампочки, он не задумывался даже — что о нём коллеги подумают. Правда, не рассчитал уровня своей вовлечённости и едва не получил в нос той же дверью, у которой услужливо склонился, выполняя рабочие обязанности — Мистер Мудак открыл её так резко, что едва не вывалился прямо на асфальтированное покрытие.              — И-извиняюсь.               В любой другой ситуации Арсений мог бы списать это на опьянение или природную неловкость, но мистер Шастун упал ему в руки с явным намерением оказаться прижатым к груди, к тому же оба не то чтобы сильно торопились принять вертикальное положение, как того требовал социальный протокол.              А пахло от Шастуна до подкошенных коленей вкусным парфюмом.              — Вы снова машину криво поставили, — тихо произнёс Арсений, сжав пальцы на крепких плечах и подтолкнув его обратно на сидение.              — Знаю.              Как током ударенный, Арсений отпрыгнул назад, чуть не споткнувшись о носок собственного ботинка. Мистер Мудак улыбался, но не привычной тропической улыбкой, а той, с которой маньяки осознают своё превосходство над жертвой и ждут, когда до неё дойдёт, что бежать ей некуда. И если сменить локацию, спрятавшись за дверью комнаты охраны до приезда полиции, Арсений мог, то не хотел. Трёхмесячное расследование прямо сейчас подходило к своей логической развязке, и чем дольше он всматривался в чуть прищуренные зелёные глаза напротив, тем сильнее хотел узнать тайну кривоглазомерной парковки.              — И что это значит?              — «Белого Русского» будешь?              Прелесть родного языка — возможность перескочить на фамильярность за секунду, но Арсений за официозом гоняться не любил, как, впрочем, не любил и слишком просто сдаваться, поэтому ответил:              — Я на работе.              — Твоя смена закончилась, — мистер Мудак кинул быстрый взгляд на часы, — три минуты назад.              Крыть эту логику Арсению было нечем, как нечего будет сказать в своё оправдание и Карлосу, который уже наверняка сидит у монитора, гогоча от живописной картины двух долбачей на парковке.              — Мне надо переодеться.              — У меня переоденешься.              В смысле, «у меня»?              Но вслух прозвучало:              — Только я со сгущёнкой люблю, а не сливками.              — А ты извращенец, Арсений.              — Говорит человек, который зовёт в свою дорогущую квартиру рядового охранника, чтобы побухать.              Мистер Мудак расплылся в улыбке, завёл мотор, чтобы ювелирно-ровно выставить машину, поравняться с окончательно охреневшим Арсением и произнести:              — Я видел твои фотки, Арс, — прочитал Шастун его имя с бейджика. — И многое знаю об университете «Детройт Мерси», который совсем не хуже «Джульярда». А ещё знаю, что ты не рядовой охранник.              Если бы челюсть могла падать на землю как в мультфильмах, Арсений бы точно её уронил и не поднимал ближайшие сутки, потому что одно дело молча материть идиота, который постоянно неправильно паркуется, вынуждая говорить об этом лично, и другое дело знать, что этот самый идиот таковым не является, а всё это время пытается найти контакт, и по итогу истинным идиотом оказывается Арсений, так как хитрый стратегический план не понял.              — Ты точно бизнесмен? — скрестив руки на груди, спросил Арсений и постучал кончиками пальцев по оформившимся под тканью бицепсам.              — А ты точно хочешь обсуждать это здесь?              Камеры. Конечно же, от тяжести своего шокового состояния главная функция мозга — думать — отключилась, поэтому Арсений поджал губы, повернулся к Антону (пожалуй, можно было и разжаловать его с «мудака» до обычного имени) спиной, а когда услышал цоканье языка, не смог совладать с улыбкой — вид сзади у Арсения всегда был эффектным, и форменные чёрные штаны конкретно в эту секунду добавили ему ещё парочку баллов к привлекательности.              — Я вот только не пойму: почему? — спросил Арсений, чуть повернув голову.              Антон поравнялся с ним, вышагивая довольно быстро, будто лифт в доме работал в строго отведённые часы и последнее отправление завершалось через минуту.              — Родного очень не хватает. Местный алкоголь мне не нравится, больно требовательный. А я «Белого Русского» пить люблю. Залпом.              Пока они поднимались на пятнадцатый этаж, Арсений прокатывал в сознании последние две фразы. Под короткий «дзынь» разъехавшихся стальных дверей он с трудом вернулся в реальность из фантазий, где Антон имел в виду совершенно не алкоголь и не питьё и звал Арсения почему-то «мой» прямо в губы с резким толчком до поджатых пальцев на ногах.              После весьма галантного приглашения войти в чудовищно дорогую квартиру мягким жестом ладони, Арсению вдруг подумалось, что, может, и не зря он из родного Омска на гейской радуге в Детройт долетел. И Джека встретил не напрасно — понял зато, как не хочется и не надо. Ведь по итогу вполне себе здорово начинать отношения с привкусом родной русской сгущёнки на губах. И куда приятнее находиться в томительном ожидании коснуться ими чужих — таких же липких, сладких, улыбающихся, пока Антон внимательно слушает рассказ Арсения о тяжёлой доле эмигранта в Детройте, поджимает ноги в белоснежных носках и без предисловий втискивается длинными ступнями между диваном и арсеньевским бедром.              — По борщу скучаю, пиздец, — неожиданно выпалил Антон спустя полтора часа и три бокала коктейля.              — Я готовить не умею.              — Вместе научимся.              — Это что, — Арсений поставил бокал на стеклянный журнальный столик и приблизился к весьма серьёзному лицу Антона, — и свёклу достанешь?              — Свеклу.              — Правильно говорить «свёклу», — прошептал Арсений и с улыбкой позволил вовлечь себя в тягучий, сладкий, но весьма активный для двух опьяневших русских мужиков поцелуй.              Со вкусом сгущёнки — как Арсений и представлял.