Одиночество

Что такое одиночество? Задайте мне этот вопрос, и я опишу вам это мучительное тягучее чувство во всех его отвратительных деталях. Так ведь, да? Мне пришлось познать все его грязные стороны, ощутить сполна и пересытиться им… Одиночество… У одиночества вкус остывшего горького чая, после которого непременно начнёт скрести горло, и завтрака, которым давишься, глотаешь с трудом, будто безвкусная остывшая овсянка превратилась в острый гранит. А в какой-то момент ты и вовсе замираешь, не донеся чашку до приоткрытых обветренных губ, ведь взгляд зацепился за что-то в пустоте, и ты смотришь, смотришь... на глаза падают спутаные пряди красных волос, а ты все смотришь… Только вот там — никого. У одиночества пустой каменный особняк, тёмный и мрачный, укрытый туманами и низкими тучами. Ветер свистит в коридорах и гоняет сухую листову где-то под потолком, ведь теперь больше нет нужны закрывать эти пыльные витражные окна — заболеешь, да и черт с ним. Можно даже на балконе поспать, завернувшись в тонкий плед, и плевать, что температура уже спала ниже нуля, а метель не прекращается неделю. Холодно, конечно, но в душе все равно холоднее. У одиночества непрерывная ноющая боль в груди, словно ночью кто-то вывернул твои ребра наружу — каждое в отдельности. И ты трешь это место, как сумасшедшая, до саднящего покраснения, глупо надеясь, что это хоть как-то поможет, но только хуже становится. Очередной приступ кашля, кажется, разрывает твои лёгкие на части. А ты себя на части разрываешь. У одиночества опущенная голова, спина сгорбленная. Приходится прятать глаза цвета зелёной яшмы и всячески уклоняться от взглядов родных — от их сочувствия тошно становится. Потому и начинаешь вскоре избегать любых встреч с ними, и чтобы вновь не сорваться, руки в кулаки сжимаешь с такой силой, что длинные ногти либо ломаются, либо и вовсе ладонь раздирают до солёного зловония крови, оставляя после себя белые полумесяцы шрамов. На сердце тоже шрамы, невидимые только. У одиночества видны ребра и хребет, торчат лопатки, а под глазами, кажется, навсегда поселились темно-васильковые пятна. Просто тошнит постоянно. От себя, от еды, от запаха пыли и от всех этих воспоминаний, что намертво въелись в память и никак их не вытравить оттуда. А ведь тогда, в прошлом, вы с ней смеялись так громко и верили в лучшее. Сейчас же ты воешь в огромной пустой гостиной, не сдерживая охрипшего голоса. Ведь все равно никто не услышит. У одиночества кровать пустая и непривычно огромная. А ещё десятки неотвеченных, неотправленнх, недошедших. У тебя остался лишь телефон, с которым ты не расстаешься ни на секунду, отчаянно и так наивно ожидая хоть какой-то весточки от неё. Засыпаешь с трудом, мечешься по постели пол ночи и тут же подрываешься с места от звука оповещения, что безжалостно разрезает густую тишину. И ты дрожашими руками проводишь по дисплею — вновь никого, только разочарование. Только глупые чаты, не она. Вздыхаешь, почти плача, закрываешь глаза и знаешь точно — там тоже никого. У одиночества цветы увядают внутри, в некогда влюблённым волшебном саду, за которым теперь никто не ухаживает. И летом, конечно же, именно она собирала собирала ароматные белые яблоки и сочную вишню, а после у неё все руки были в этом красном липком соке, который ты так нежно собирала своими губами под аккомпанемент её тихого смеха. А после из-за тебя смеяться она перестала, все чаще пряча слезы. У одиночества чёрная дыра вместо души и бесконечное презрение к себе. Ведь это именно ты порой теряешь контроль над собой, причиняя боль тем, без кого попросту жить не можешь. Бьёшь посуду и её любимую музыкальную шкатулку, разбрасываешь вещи в порыве очередной беспричинной агрессии, теряешь последнюю связь с реальным, а потом… Хватаешь её, беззащитную и покорную, толкаешь к стене без намёка на нежность, и с силой сжимаешь ребра, впиваясь зубами в плечо, кусаешь, выплескивая свою ярость. А она же до последнего тогда обнимала тебя — так сильно, словно ты была единственной причиной её счастья. Только вот вскоре ты стала причиной её горячих слез и трясущихся рук. У одиночества дрожащий голос, что тщетно пытался тебя успокоить, обсудить все трудности, и солёная влага на нежных девичьих щеках, ведь она до самого конца тебя любила. До сих пор, кажется, любит. Тебя и того монстра, в которого ты порой превращаешься, ту ужасную тварь. Осенью она каждую неделю приносила тебе огромные букеты сухоцветов, ведь знала, что на цветы у тебя аллергия, их вид теперь вызывает лишь жгучую боль там, где должно быть сердце. Ведь тем последним вашим тёплым днем, не по погоде, а по чувствам внутри, она хваталась за тебя своими тонкими ручками и все шептала, задыхаясь, как же сильно любит тебя. 《Я тоже, Анют, я тоже тебя люблю 》, — шепчешь ты сейчас в тишину очередной бессонной ночи. У одиночества толстый словарь синонимов к 《надо》. Необходимо, неизбежно, не возможно не расстаться, ведь нужды в вас нет. Ведь ты просто обязана уйти, исчезнуть к черту из её жизни, из этой реальности, ведь ты не та, что заслуживает её. Ты могла бы даже перестать дышать, если бы этим перестала причинять боль своей девочке, лишь бы спасти её и исцелить от душевной боли. Спасти свою девочку от себя! Ведь в очередной раз глаза видеть начинают только тогда, когда зажимаешь её, удерживаешь за горло, возвываясь над ней, дышишь в её дрожащие губы, что полушепотом произносят тебе: 《Я с тобой, Сашенька, я рядом》. И ты вынуждена оборвать с ней все, чтобы уберечь. У одиночества закрыты в архив все ваши фотографии в телефоне, где вы сияете ярче солнца, и тем более её личные, где она такая милая, с горящими глазами и так нежно улыбается. Но эти снимки просматриваются вновь и вновь, доводя до новых приступов слез и удушающего кома в горле. Маленький холст с отпечатками ваших ладоней, теперь залит с обратной стороны густым слоем суперклея, ведь за этот месяц много раз летел в стену, после чего ты ползала на коленях, собирая отломившиеся от него кусочки. Прижимала их к груди так же крепко, как свою девочку ещё месяц назад. Ты напугала её тогда сильно. Опять напугала, не справившись со своей агрессией, кидая вещи в стену, недалеко от её головы. А она вновь повторяла тебе, что вы во всем справитесь, ведь ты не способна причинить ей боль. Она всегда такая — до наивного милая и добрая. У одиночества ворох проблем и дел, которые решать приходится сейчас и никогда больше: лучше закопаться в работе, чем вспоминать её карие бездонные глаза и тихий голос, что касался самой души, когда она тебе вслух книгу с легендами народов читала. И ты тогда распадалась на множество маленьких горящих звёзд, когда ночью её губы прикасались к твоим ушам и шее, а руки так проворно запутывались в волосах. И вместо души чёрная дыра образовывалась каждый раз, когда наружу вырывался монстр, ломающий её нежные цветы, что она так долго пыталась взрастить в твоём саду. Только вот обнимать она все равно тебя бросалась, а ты сквозь слезы смотрела на некогда прекрасные цветы. У одиночества внутри пепелище с горьким полынным привкусом дыма и гари, что они режут глаза, раз за разом вызывая слезы и затрудняя дыхание. Душит хуже нескольких пачек сигарет за день, убивает так же мучительно. И ты превращаешься в жалкое подобие человека, неприкаянной тенью ходишь в заснеженном зимнем саду, желая здесь же себя закопать, замёрзнуть, и больше просто не быть. У одиночества четырехкамерное просто функционирует, не бьётся даже — лишь поддерживает подобие никому не нужной жизни. Ведь Анечка… она так плакала тогда. Стояла в метре от тебя, но словно за тысячи километров. Не дотянуться до нее было, да и нельзя было этого делать: иначе ты бы не смогла, опять бы не смогла сказать ей это ненавистное, но неизбежное 《прощай 》. Она смотрела тогда на тебя, но будто и не видела вовсе. Ты столько делала ей в последние месяцы больно, пропадала, срывалась, выплескивала гнев и снова исчезала, но лишь в этот снежный тёмный вечер твоя девочка перестала верить в лучшее и наконец-то заплакала. И в этот день ты умерла, а на могильном камне вытесала свою же ложь: 《Прости меня, Аннушка, но я больше ничего к тебе не чувствую, меня это не интересует 》. У одиночества — никого. И ты почти смирилась с этим, ведь надо было. Ведь мне казалось, что по другому было нельзя, никак иначе! Оставалось только одно, выплеснуть всю боль за экраном старенького белого айпада. В заметках с рассказами, с героями, что были прописаны тобой уже пару лет. Убить их. Так же безжалостно, как ты поступила с ней и с собой. Как судьба поступила с вами. Они утонут в водах северных озер, где-то в середине февраля. Им хватает несколько секунд, чтобы пойти на дно, а ты же будешь умирать месяцами и день изо дня видеть во снах чарующие глаза цвета молочного шоколада. Ведь её глаза — твои спасение и смертный приговор. У одиночества пик активности приходится на глубокую ночь, а днем же ты надеваешь на лицо маску для сна и скулишь в подушку, что больше не пахнет твоей девочкой. И ты вновь ляжешь спать только утром, когда твои братья пойдут в сад или школу. Так повторяется уже целый месяц, когда она оказалась за порогом твоего дома, без предупреждения, просто ты решила, что так будет лучше, за вас двоих. Тогда душа разбилась вдребезги, да так и осталась лежать замерзшая и истощенная. Только ты не знала, как и другая душа пошла тонкими длинными трещинами. Но только так ты смогла усыпить своего монстра. Знать бы ещё, как его убить. У одиночества в дверь звонят лишь доставщики еды, что приезжают к тебе даже ночью, будто единственные спасатели. А помогали только пачки вишнёвого чапмана и множество бутылок алкоголя. Но ты была вежлива с работниками. Так тому тебя Аня учила: улыбаться приветливо, благодарить, вежливой с людьми быть независимо от их статуса и поведения. Они всегда единожды стучали и приходили по вторникам, четвергам и субботам. Только вот сегодня воскресенье и в дверь постучали уже трижды. У одиночества босые ноги устало ступают по холодном полу. Ты тихо материшься себе под нос, ведь, наверное, это вновь переживающая одногруппница прибежала и сейчас начнёт отчитывать, что надо хоть иногда отвечать на звонки и появляться на занятиях. И ты ежишься, распахивая дверь в лёгком домашнем костюме, и почти сознание теряешь, когда тебя чуть с ног не сбивает твоя любимая девочка, родная, единственная, пахнущая корицей и малиной. И она все шепчет безостановочно: 《Саша, Саша, Сашенька…》 Наверное, сегодня ты окончательно сошла с ума. У одиночества никто не проветривает квартиру, не заходит на пыльную кухню, не перемывает недельный склад грязной посуды, что она уже в раковину не помещается. Но вот же она: улыбается, волосы в смешной пучок завязаны и руки по локоть в пене, а у тебя на плечи накинуто её тяжёлое пальто и абсолютное непонимание в зелёных глазах. Что Аня здесь делает? Греет тебя, так по-детски наивно желает спасти своего ласкового зверя. Заваривает ягодный чай, тёплый и сладкий, а у тебя слезы скатываются по впалым щекам. Ведь это невозможно. У одиночества сердце не бьётся ускоренно, обнимать некого. Только вот ты сейчас держишься за хрупкие плечи своей девочки, как за бортик на корме огромного корабля, что на айсберг на полном ходу движется. И ты тонешь в её нежных касаниях, пусть и не заслуживаешь их вовсе. Но Аня все повторяет тебе, что она наконец-то нашла решение, что теперь у вас все точно будет впорядке. Но не знает, что не будет. Ведь ты так горишь ей, но сил решить свои проблемы просто нет...но так хочется быть со своей малышкой. А она целует тебя, будто ничего и не случилось вовсе. У одиночества дыхание тяжёлое до боли, а перед глазами белые пятна пляшут. Ты наизусть знаешь каждый её изгиб, все родинки и маленькие белые шрамы, что остались на её теле из-за неуклюжести и тренировок. А она же все причитает, что ты глупая, что питалась плохо, что зря все это время себя изводила. Твоя девочка действительно самая умная, все через общих друзей аккуратно узнать пыталась, и даже врача тебе нашла, говорит, что самого лучшего, что он обязательно тебе поможет. Но я сама не хочу помогать себе, это тяжело и тянет много сил. 《Только ты не отталкивай меня больше, Сашенька 》, и у тебя вновь все обрывается от её слов. У одиночества никто не будет нарезать тебе поздним вечером твои любимые фрукты, никто не будет кормить тебя ими с рук. И ты смеёшься с этого и покорно открываешь рот, ведь таблетки надо принимать исключительно после еды. Твоя девочка следит за твоим состоянием, теперь она старается быть рядом постоянно, снова и снова делая первые шажки. Ты и представить не могла, что снова почувствуешь эти цветы внутри, снова будешь счастлива. Но твоя девочка… тебе больно и страшно, тебе противно от её заботы и внимания, она всю себя отдаёт для тебя, ты чувствуешь себя недостойной, каким-то тираном. Вот вроде бы вы обмениваетесь маленькими подарками и вместе думаете, как же спасти главных героев твоего рассказа. Наверное, их вытолкнут на берег, ведь они безгранично добрые, как и твоя девочка, которую ты стараешься не отпускать из своих объятий, ведь они всегда могут быть последними. Она твоим маяком стала и даже в самой тёмной ночи поможет найти верный путь. Но так тяжело его принять. У одиночества холодные ладони, сердце замирает, а в душе необъяснимая тревога клубится. И у тебя сейчас тоже, ведь ты нервничаешь так сильно, что, кажется, задыхаешься даже. У одиночества нет лёгких летних платьев, и счастливые финалы для него непредсказуемы, ты снова срываешься и монстр побеждает. И помощь твоей девочки теперь кажется тебе омерзительной, она так искренна, а ты. А ты не хочешь решать это, тебе страшно, лучше закрыться и уйти, так намного проще и безопаснее. Аннушка как звонкая струна обрывается, гаснет, теряется, и вроде бы есть ещё что-то наивное внутри, но такое растерзанное, что руки опускаются. И вот уже обещанные кольца и планы на тёплое лето кажутся такими далёкими, будто были в другой жизни, сладким сном, какой-то детской историей. У одиночества… У одиночества теперь есть и Саша и Аня, о пустоте и тянушей боли они многое рассказать могут, только одна с безразличием, а другая с огромной раной, как зверь подстреленный. Возможно, пройдёт время и их история получит новый шанс, такой, где у одиночества больше их не будет, где они ничего о нем не расскажут. Где лишь о счастье смогут поведать нам. И будет у них тёплое сладкое лето, нежные объятия и они сами друг у друга. Но сейчас же февраль разлучил их, не давая шанса на хорошее, оставляя за собой только трескучий мороз внутри и жгучую боль.