нɒт экzɪsтин

      Сынбо обожает природу. Кто бы там что-нибудь ни говорил, а всё-таки она имеет колоссальное влияние на человека; она способна вдохновить, умиротворить, иногда — и потревожить, если вдруг небо озарится молнией, но в целом природа всегда приветлива.       Заплаканный февраль больше походит на март, с зализанным льдом, по которому опасно ходить в любое время суток, с жуткой грязью на дорогах, которая шершаво застывает на колёсах машины Чона, с непостижимо голыми чёрными деревьями, что грустно тянутся кверху, к редкому солнышку. Всю неделю небо было жутко серым — это навевает меланхоличность и беспомощность.       Но Сонхо очень вовремя включает радио, позволяя салону погрузиться в атмосферное тёплое ретро; Сынбо улыбается уголком губ, когда он делает последний поворот, и они видят небольшой домик.       — Какой он чудный! — певуче радуется Го, выходя из машины и упирая в бока ладони. Он предвкушает, как классно проведёт здесь время ближайшую пару дней. Сынбо через все природные препятствия заносит в арендованное здание чемоданы, пока Сонхо, неуклюже перепрыгивая лужи, плакучие снежные реки, несёт сумку с едой.       На кухне сразу образуется шум, когда они оба разгружают продукты и расставляют всё, как необходимо; затем, пока Чон занимается готовкой, Го расправляет постель на втором этаже, приносит в ванную зубные щётки с пастой, а в гостиной включает музыкальный центр, добавляя вайба с помощью трескающегося костра на огромной плазме, стоящей у огромных панорамных окон. Несмотря на то, какой скучный кошмар творится на улице под периодическим дождём, внутри домика они сооружают свой пламенный мир.       Сонхо переодевается с дороги в атласную пижаму, и Сынбо намеренно отворачивается к готовке, чтобы шумно выдохнуть, когда выкладывает на горячий вок с лапшой соус, громко булькающий.       Снять двухэтажный домик в лесу, вдали от города, чтобы сблизиться с природой, кажется Чону разумной вещью.       Но что насчёт снять двухэтажный домик в лесу, вдали от города, чтобы сблизиться с определённым человеком?       Да просто это как-то не по-дружески, — очень поздно думается Сынбо, когда после ужина Сонхо ну вот так пронзительно-внимательно смотрит на него весь этот вечер.       Го пальцы окунает в стеклянную пиалу, позволяя им утонуть в вишнёвом океане. До ужаса соблазнительно поглядывая на него, когда поднимает ягоду и так аппетитно откусывает кусочек — около косточки сок начинает кровоточить. Сынбо практически ловит себя за мысль — но не особо хочет себе признаваться — что не прочь украсть эту ягоду (изо рта Сонхо).       Сонхо это делает уж до боли изящно и невероятно заманчиво, пытая таким действом и будоража слабое сердце Чона. Сок яркой струйкой стекает по пухлым губам, и Сынбо, кажется, срывается, когда оказывается очень близко, минуя подушки и текстиль дивана. А потом Го, подавляя непристойный для ситуации смешок, переворачивает всю ситуацию вверх дном; если нет, то Чона– так точно. Сынбо под пытливым взглядом Сонхо поражённо выдыхает ему чуть ли не в самые губы.       — Я… — Сонхо в ответ шепчет простое-игривое «тшш», укладывая указательный палец на изящные уста. Смотрит зачарованно то в пламенные пуговки-глаза, то на красивые губы, то вновь в самый взор, чтобы отпечататься там на чужой склере; Сынбо хочет раствориться в этом касании, но гулко сглатывает — Сонхо кончиком пальца ощущает это и мирно-хитро улыбается до появления месяцев-ресниц.       Кажется, будто Го становится ближе. Даже ближе, чем мог себе подумать Чон, когда Сонхо прям-таки в его самое пространство залезает, буквально — на колени — и обвивает сильно-сильно плечи, бёдра, всем своим существом льнëт к этому человеку. Сынбо боится дышать, боится спугнуть эту атмосферу.       А Сонхо хихикает в сторону, правую щëку на плечо чужое опускает, глядит в полумрак первого этажа, рассеянного шафрановым свечением костра из экрана, потом выпрямляется, смело смотрит на старшего со всё ещё запятнанными вишней губами.       Они пытают друг друга долгими взглядами, прежде чем Чон хрипло заговорит:       — Мне кажется, я схожу с ума.       Сонхо элегантно приподнимает бровь, а Сынбо со вздохом продолжает.       — Ты меня действительно соблазняешь или мне чудится?       И Чон вздрагивает, когда слышит в ответ рычание.       Сонхо в пленительном гневе страшен; прям-таки в ладонях его горит, сам своим телом-лавой обжигает Сынбо, принуждая принести именно такую жертву в обмен на его алую любовь.       — Неужели тебе так трудно меня поцеловать? — взрывается он, неосознанно поерзав бёдрами, вызвав у Чона ненужное физическое волнение.       «Что же ты творишь, чëрт Го Сонхо?»       Го прикусывает губу, выглядит донельзя по-блядски самым желанным человеком во вселенной, и Чон честно старается удержаться. Но Сонхо чересчур призывно проводит языком по своим губам.       — Сынбо-хëн? — легко, утончённо зовёт Сонхо, прям-таки издевается. Чон дышит, пытается привести мысли в порядок, но неимоверный жар на его ногах делает его нетерпеливым и глупым. Сынбо поднимает голову, выглядя измученным, и он вздрагивает, когда Сонхо опускает одну ладонь на щëку старшему, а другую — на чужую руку, заводя её за свою спину, чтобы она приютилась на мягком изгибе из талии в ягодицы.       Чон с х о д и т с ума.       — Я думал, что мы просто отдохнём эти три дня, — хрипло, будто жаждущий воды странник, шепчет Сынбо, на что Го закатывает глаза, смело поддаваясь бёдрами и вызывая у старшего крупную дрожь.       — Мы и будем отдыхать, только для начала исполним желание обоих.       — Ты сам меня вынудил, — с неким предательством говорит Чон, когда Сонхо не останавливает плавных круговых движений тазом и смотрит на него ядовито с насмешкой.       — В общежитии ты боялся показать свою истинную сторону и тебе мешало присутствие других. А сейчас — мы одни. Ты думаешь, я не видел, как по-особенному трепетно ты относишься ко мне? — Го склоняет голову в бок и чудно улыбается, будто не собирается заниматься непотребствами. — Делай всё, что душе угодно.       И льётся эта песнь сладко, и Сынбо настигают мысли одна грешней другой.       Сонхо счастливо охает, когда Чон смело переворачивает его на диван, не давая пути к отступлению; вгрызается в пухлые губы и сильно сминает; Го протяжно стонет, когда старший прикусывает их, а ладонью жадно проводит по хрупкому телу. Достигает маленьких вершин груди, намеренно давит на них и, боже, что творит, сквозь ткань кусает ареол. Гостиная на секунду заполняется блаженным единичным криком. Чон коленом ведёт меж милых ног, невольно заставляя Го сжимать их и требовать большего. Сынбо никогда не предполагал, что у Сонхо есть такая пленительная, не всем доступная, сторона. И младший хнычет, когда Чон отстраняется, но только совсем на секунду, только для того, чтобы поднять малыша и позволить ему обнять его ногами. Оба, получив новый контакт, шумно выдыхают.       Го плаксиво утыкается в шею старшего, покрывая её обидчивыми засосами, когда Сынбо крепко удерживает его в руках, стремясь на второй этаж. С каждой ступенью Сонхо становится громче, жадней, и Чону ничего не остаётся, кроме как сразу стянуть пижамные атласные штаны (совсем на секунду поразиться факту отсутствия нижнего белья) и припасть к возбуждённой головке. Сонхо, что прикрывает ладонью льющийся поток высоких стонов рот, в одной красивой спальной рубашке, с растрёпанными тёмными локонами и красными щеками, выглядит чертовски <божественно. Чон опускается ниже, поглаживая ладонями нежную кожу ног, игриво царапает мягкость и стыдяще причмокивает, уже Го сводя с ума сумасшедшими звуками. Сынбо тëмно думает, что это Сонхо всё затеял, ему себя и винить.       Когда старший отрывается от головки, резко надрачивая, Сонхо вцепляется в его челюсть и кусает под ней, вырывая изо чужого рта страстный рык, заставляющий Го терять в очередной раз рассудок. Сынбо наигранно грубо толкает младшего, вынуждая того упасть в подушки и закидывает бархатистые бёдра к себе на плечи, целуя каждый миллиметр таза.       — Сынбо-о, — плаксиво тянет Сонхо, опуская ладонь на волосы старшего и прижимая к себе ещё ближе. — Я уже не могу ждать…       Чон быстро отстраняется от парня, чтобы с опасным неверием наткнуться на лубрикант, стоящий на столике.       — Так ты всё… — шипит Чон, не в силах продолжить речь, когда Сонхо переворачивается и элегантно прогибается в спине, выставляя свои красивые округлые ягодицы. Сынбо теряет дар речи. Го дуется и сам хватает тюбик, выдавливая субстанцию на ладонь и заводя её меж ног к самой дырочке.       Сынбо с жадностью наблюдает, как Сонхо поскуливает, когда вводит первый палец, размашисто дёргая.       — Ну я уже правда не могу!..       Сонхо настоящий дьявол, притворявшийся все эти годы ангелом.       Чон поразительно бережно убирает ладонь младшего, забирает с неё оставшуюся жидкость, чтобы самому осторожно ввести уже два пальца, вынуждая Сонхо ещё больше прогнуться в пояснице и простонать. Старший делает ритмичные чуткие движения, которые очень быстро сводят Го с ума; целует в ягодицы, нежное бедро, в покрасневшие складки ануса, слушая симфонию чудесных звуков.       Когда Сонхо оказывается полностью готовым принять старшего, он ослабленно поднимается на коленях, чтобы упасть на таз Сынбо.       — У тебя последний шанс уйти, — тихо говорит Чон, сглатывая, чтобы как-нибудь промочить горло. Но Го, упрямец, мотает головой, коротко улыбается, на мгновение казась ангелом.       — Ну уж нет. Я слишком долго искал этот дом и отказывал другим ехать с нами, чтобы провести это время только с тобой, — у Сынбо от этих слов плывёт в глазах.       Сонхо любит любовь во всех её проявлениях, просто именно сегодня он решает показать свою самую грешную сторону.       Чон, согласно выдохнув, трепетно кладёт ладони на талию младшего и помогает Го опуститься на длину. Сынбо удерживает его ноги и, подгадав момент, подаётся тазом, ловя губами прелестный, полный удовольствия выкрик.       Сонхо поистине прекрасный композитор, раз создаёт целую мелодию из собственных стонов, которую Сынбо жаждет вечность слушать.       Старший ускоряет движения, и Го падает в его руки, погружаясь в сладостный мир, где только они существуют в этом бренном мире. Сонхо очень долго искал этот шанса один на миллион, чтобы хоть на пару дней, хотя бы на один вечер отказаться от ярлыка «друг». Он правда видит, когда Сынбо украдкой поглядывает на него после тяжёлой тренировки, беспокоясь о самочувствии; как после ночного продюсирования он получает упаковку шоколадного молока с маленькой запиской о хорошей работе и желании спокойной ночи; как старший готов чем угодно пожертвовать, чтобы сделать Го счастливым.       И как же заманчиво он смотрит на его губы, когда они всей компанией глядят в общежитии фильм… Сонхо должен был действовать незамедлительно. Ведь он так сильно любит Сынбо.       Го мычит, когда старший находит точный угол, оставляя аккуратные покусывания ключиц и шеи — куда дотягивается с такого уязвимого положения. Чон придерживается его, когда они в очередной раз меняются местами, кладёт на чужие ладони свои, чтобы направить их к ногам, будучи согнутыми в коленях, и развести их. Сонхо представляет, как выглядит со стороны и тихо скулит, ведь перед старшим открывается мягкий невинный вид.       — Держи их ради меня, — получив преданный кивок, Сынбо вновь входит, получая громкий стон благодаря новому углу.       Сонхо хнычет, когда мышцы в руках и ногах напрягаются, и Сынбо, заметив это, мягко убирает чужие ладони в бёдер, оставляя их на постели безвольно лежать, а сам закидывает чужие ноги на свои плечи и аккуратно толкается, выбивая из Го благодарный скулёж. И младший вздрагивает, когда Чон переплетает свои пальцы с его, трепетно сжимая, и зацеловывает его лицо, чутко, медленно, нежно, что Сонхо готов заплакать от переизбытка светлых эмоций. С приближением оргазма Го звонче звучит, и старший помогает ему рукой быстрее прийти. В затуманенных глазах Сонхо на секунду темнеет, а напряжение наконец-то покидает его тело, и он ослаблено выпускает ладонь старшего, повернув голову в сторону и тяжело дыша. Ему слишком хорошо.       Но Сынбо сегодня жаден — благодаря хитрому Го — и бережно поворачивает податливое тело на серой постели, приподнимая бёдра и давя на спину, чтобы Го распластался на постели, подобно кошке, и Чон толкается резче, быстрее. Сонхо точно мяукает от стимуляции, пытаясь справиться со слабой болью, и Сынбо тоже скоро приходит, выпуская семя в собственную ладонь.       В спальне уже нечем дышать, за панорамными окнами ничего не видно либо из-за тумана, либо их страстной любви.       Чон быстро вытирает их обоих влажными салфетками, а потом осторожно приобнимает младшего за талию, перебирая его влажные волосы, которые чуть кудрявятся.       — Сонхо, ты хорошо себя чувствуешь? — обеспокоенно спрашивает Сынбо, и Го довольно хмыкает, разворачиваясь и заглядывая в лихорадочные глаза.       — Даже сейчас волнуешься, — тепло поёт Го, одаряя чужие черты лица тёплыми, заботливыми поцелуями. — Когда ты беспокоишься обо мне, я всегда чувствую себя хорошо.       Сынбо выпускает неловкую, смущённую улыбку, вызывая у Сонхо лёгкий добрый смех и выдыхание: «Ты такой милый». Го подтягивается к старшему, оказываясь лицами на одном уровне, и сладко целует изящные уста. Много-много. Смачно-звучно. Спальня, наполненная до краев, трещит от переизбытка любви и не готова принять цунами нежности, что нарастает в геометрической прогрессии — все касания приобретают наивысшую осторожность, поглаживания — деликатность. Сонхо окончательно теряет здравомыслие, ощущая себя неимоверно хорошо, прежде чем сразу уснуть в безопасных объятьях. Чон с любовью пересчитывает каждую ресницу на чужом лице, целует в переносицу и погружается в мирный сон.       Сынбо не прочь навсегда избавиться от ярлыка «друг».