Закон Макмахона

      — Этот тоже забавный. Называется бритвой Хэнлона. — Матвеев читает название со второго раза, запихивая за щеку кубик сыра. Какие же вместительные у него щёки. — «Никогда не объясняйте злым умыслом то, что легко можно объяснить глупостью».       Я продолжаю ковырять ворсинки на своей бесцветной кофте, всем видом показывая, что думаю над сказанным. Сейчас и не вспомнить, как мы пришли к обсуждению этого философского дерьма. Вроде как бутерброд с форелью шлепнулся рыбой прямо Диме на ногу. Он долго проклинал сначала свои кривые руки, а потом, рассматривая крепкие плечи и увитые венами предплечья в моём высоком зеркале, переключился на злосчастного Мерфи. Мужик перевернулся в гробу трижды, прежде чем пострадавший потерял запал.       Сейчас чернокнижник листает пятый сайт с шуточными теориями заговоров. Я смотрю на его неровно свисающие шнурки на потрёпанных штанах, на оголившуюся ключицу из-за резвых скачек по дому в поиске кошака, и думаю над тем, нет ли какого-нибудь закона, говорящего о подлости нашего внимания. Когда жаждешь душевного равновесия, каждая составляющая этой непропорциональной Вселенной будет попадаться тебе на глаза.       — Олег. — Звонко зовёт Матвеев, щурясь перед экраном телефона. — Слышал про закон Макмахона? — Он лениво выползает из-за барной стойки, наличию которой я до сих пор удивляюсь в своей съемной квартире, и встаёт передо мной, слабо пошатываясь. Находит опору в виде душки кресла, на котором я грею зад. С каждым визитом чернокнижника мои запасы полусладкого значительно сокращаются.       — Что-то про мошонки? — Я упираюсь коленом в ногу Димы, чтобы он перестал изображать маятник, наводящий смуту в моем сознании, и складываю руки на животе, выжидающе глядя на экстрасенса исподлобья: Матвеев сверлит в моём лбу отверстие, чтобы потом повесить туда этот термин, определение которого не знает моя невежественная душа. — Я не знаю, Димуль. Жги.       Пьяница сжаливается. Видимо, образованные друзья ему дороже, чем излишняя язвительность: — «Неважно, что именно вы ищете в интернете. Под критерии вашего поиска попадёт как минимум один порносайт».       — Не верю! — Возражаю я, вскидывая ладонь к небу. Второй придерживаю бокал, чтобы не расплескать увеселительное. Осознание того, что Матвеев сожрал последнюю закуску, гложет меня сильнее, чем порносайты. — Не всё в этом мире завязано на сексе. Мы покупали орешки?       — Да брось. Каких извращенцев нет на свете?       — Ты про тот видос с тремя собаками? — Смеюсь, потому что в памяти навсегда засело спаривание шавок, продемонстрированное Димой как пример гомосексуализма в природе.       — Пиздец, Швепс! Выкинь это дерьмо из головы, я уже сказал, что это было неудачным доказательством. — Парень вяло ударяет меня в грудь, так, что я картинно заваливаюсь на спинку кресла, высовывая язык. Убеждаюсь, что Станиславский где-то глубоко в Димасе доволен, засовываю язык обратно.       — Ну давай тогда проверим.       Матвеев легко соглашается. Что-то строчит в поисковике, но когда я говорю, что уже видел произведения с Семенович в главной роли, он раздраженно удаляет запрос. Потом, почесав свою гладкую щёку, принимается с усердием попадать по нужным кнопкам.       — Давай сюда, алкаш. — Я протягиваю ладонь, но он делает шаг назад и продолжает печатать. К чёрту его, пусть развлекается. Сейчас, когда угол обзора заканчивается тушкой Димы и скудным интерьером по бокам, я цепляюсь за его внушительные размеры. Моя безразмерная футболка с Цоем облегает его во всех местах, поэтому наши различия как нельзя более видимы в сложившихся обстоятельствах. Качается, говнюк. Даже сгорбившись над тусклым экраном мобильника, без грима и с литром вина внутри, Матвеев выглядит как Дионис, которого скинули на Землю за совращение небесных существ. С каким весом нужно приседать, чтобы иметь такой зад? Или для этого нужно быть в его вкусе и без члена?       — Ты прав. — Дима передаёт мне телефон, широко зевая. Вместе с этим он чешет шею, испытывая футболку на прочность, так что низ его живота оголяется, позволяя моему расплывчатому сознанию впитать в себя совершенное тело и дорожку темных жёстких волос, утекающих под резинку тесных штанов.       Я с интересом хватаюсь за мобильник и ещё пару секунд привыкаю к мелкому шрифту, когда начинает проясняться фамилия. Моя фамилия. Здесь, может быть, сотни тысяч страниц, ждавших своего часа.

«Шепс-младший про зависть к брату…» «Кажется, Олег Шепс не стал…» «Сколько ещё братьев у знаменитых медиумов и…»

      Чертёнку хватило смелости взять меня как жертву? Я с остервенением пинаю его лодыжку, он ойкает, и мне прилетает ответный подзатыльник. Голова трещит. Пока череп не разошелся по швам, я вбиваю его в чертову строку, листаю запросы. Запись на сеансы, поездка в Японию, татуировка в честь бывшей жены.       — Что ты делаешь? — Матвеев склоняется надо мной, но когда я закрываю экран ладонью, он даже не думает попытаться узнать, что я от него прячу. — Ладно. Я за орешками, видел в шкафу.       Сотни запросов с идентичными заголовками: в основном — желтая пресса. Ритуалы, роман с фанаткой, рыбалка. Я хмыкаю, представляя Диму в галошах и с удочкой. Его мышцы, перекатывающиеся под кожей каждый раз, когда он забрасывает крючок или сматывает леску; широкая татуированная спина и лоб, покрывшийся испариной; аплодирующие рыбы, хлюпающие своими маленькими ртами в такт одной из песен, сыгранных им на гитаре. Встряхиваю головой и цепляюсь за статью с возрастным цензом.

«Матвеев в клубе со своим парнем или откуда на самом деле чернокнижники черпают свои силы? На днях…»

— zvezdnayapostel

      Затем я совершаю самую большую ошибку в своей жизни, но не из-за того, что стремлюсь доказать, что закон говорит правду. Я хочу узнать об этом случае больше. Я зову экстрасенса и, когда он, загруженный упаковками снеков, подходит, тычу ему в правый глаз зазывающую страницу. Только слепой не заметит, как при этом меняется цвет его лица и осанка. Пьяному Матвееву требуется секунда, чтобы уронить пачку орехов, выхватить телефон из моих рук и заблокировать его; будь на его месте трезвый Димас, я бы не успел даже моргнуть.       — Всё-таки правда, да? — Я с ехидством потираю руки, приподнимаясь с кресла.       — Не думаю. — Он как-то странно передергивает плечами и крепко зажмуривается, затем пытается проморгаться, будто только что проснулся и не может понять, в какой век его закинула жизнь. Я тоже не могу понять, брал ли кто-то на пробу его обалденный зад.       — Не пизди. — Хлопаю его по плечу, пытаясь поймать взгляд. — Он тебя или ты его? Говори со мной, Дим, — Я впиваюсь ногтями в его крепкое плечо, тормоша, — Не заставляй меня гуглить это ещё раз.       Всё, что происходит потом, смешивается в кучу в моей черепной коробке. Кажется, я ощущаю тепло его ладоней на груди (или это божье благословение?), прежде чем больно врезаюсь поясницей в барную стойку. Димас обладает поразительной силой, не зависящей от его кондиции, потому что он с легкостью вдавливает меня в красное дерево, нависая с прямой угрозой во взгляде. Я хочу списать это на угрозу. Я не хочу брать во внимание нездоровый блеск его глаз.       — Ты хочешь знать? — Он беззаботно потирает покрасневшую шею, будто его острое колено не ограничивает мою подвижность. Я всё ещё выше на пару сантиметров, но и он всё ещё обаятельный и подтянутый чернокнижник.       — Нет, я хочу виллу на Филиппинах и Эмили Блант. — Зло тычу в его ребра вилкой, подобранной со стойки, заставляя парня отпрянуть. — Да, Димуля, я хочу, чтобы ты отсыпал мне немного подробностей.       Матвеев отходит от меня и молчит до тех пор, пока я не бросаю вилку в рукомойник. Моя футболка на нём знатно помялась, штаны слезли на тазовые косточки, обнажая напряженные мышцы. Что-то подсказывает мне, что если сейчас не видны очертания боксеров, то их уже вряд ли можно обнаружить ниже. Он оседает на диван, я устраиваюсь рядом, подобрав под себя ноги. Всё во мне трепещет в ожидании грязного секрета, которым со мной собираются поделиться. Я хороший слушатель и крайне молчаливый хранитель тайн.       — Там не хватает одной детали. Ты не успел приглядеться. — Дима откладывает мобильник и придвигается ко мне, что-то меняется в его поведении. Он перестаёт вжимать голову в плечи и опускать глаза на тапки-утки, будто нагадил у меня в прихожей.       Дима с необычайной нежностью кладёт свою ладонь на мою щетинистую щёку, обманчиво ласково смещается к шее, и когда я уже хочу перехватить его запястье и дать в морду, он вцепляется в глотку и приближает своё лицо к моему уху.       — Там и про тебя. В той статье. Разве ты ничего не помнишь о том разе?       И каким бы пронзительным не был его взгляд, я не помню ни черта. Чёрт помнит всё.       — Даже этого?       Мои взмокшие ладони так и остаются держаться за собственные треники, когда Матвеев наваливается на меня, и его горячая грудь придавливает меня к дивану.