Пять таблеток

      Дни слишком серые, чтобы различать их и уж тем более давать им название. Вся жизнь Аарона слишком серая, он и сам серый. Ему тоже не нужно имя, ему не нужны эти дни и ему не нужна эта жизнь.       Аарон тянется к тумбочке и вытаскивает из неё таблетку. Это больше не героин. Что-то, что помогает не тянуться к ножам брата и что-то, что от него можно спрятать. Снотворное.       У Аарона бессонница, вполне естественно принимать лекарство. Только вот оно нихуя не лечит, но помогает — Аарон мешает его с экстази и перестаёт чувствовать эту гнетущую, выжигающую глаза и заполняющую лёгкие серость. Он вообще перестаёт чувствовать, и это лучшее, что есть в его жизни.       Аарона тошнит. Тошнит от слова жизнь и того, что оно означает. В ней нет никакого смысла, Аарон убивает время и себя. Медленно, значительно медленнее, чем ему бы хотелось.       Он слишком ленив, чтобы вскрыть себе вены, поэтому просто смотрит на проплывающие мимо дни, в надежде откинуться по-скорее.       Ну где этот блядский пресловутый кирпич на голову, когда он так нужен?       Аарон слишком устал. Он устал от бесконечного одиночества. Всё, что у него есть — кузен, предпочитающий прятаться за маской клоуна и прятать каждое утро следы от ночных истерик и брат-близнец, предпочитающий прятать застарелые шрамы за повязками и изредка добавлять к ним новых. Оба поломанные и оба истерично пекутся о его благополучии из-за своих травм. У Ники — синдром спасателя и “хорошего парня, для которого семья превыше всего”, у Эндрю — страх потери и маниакальное желание защищать, пусть даже ценой своей жизни.       Аарону не нужно ни то, ни другое, ему вообще нахуй не сдалось это благополучие, тем более ценой чьей-то жизни.       Аарону нужно умереть. Он это знает. Это единственное, что ему нужно.       Его жизнь ничего не стоит и ничего не значит.       Аарон тянется за второй таблеткой и думает об Эндрю. Эндрю, единственном, что в его жизни было не серым, а чёрным. Чёрной кровоточащей дырой. Аарон цеплялся за него изо всех сил, слез ради него с героина, заключил с ним эту дурацкую сделку, простил смерть матери — всё что угодно, лишь бы быть ближе. Эндрю стал ещё более недостижимым.       Он не говорил с Аароном, через раз отвечал на его вопросы, никогда к нему не прикасался. Аарон не был ему нужен, ему нужен был брат-близнец. Просто какой-то человек, якорь, кто угодно, но только не сам Аарон.       Аарон тянется за третьей таблеткой и думает о том облегчении, которое приносит смерть. Пустота. Ничего. Нет ни серости, ни тяжести в груди, ни ран. Нет вообще ничего. Есть только небытие и бесконечная свобода, которую оно приносит.       Аарона трясёт. Это не слёзы, он не может плакать уже много лет. Это не смех, он не слышит его. Это истерика, беззвучная, привычная и такая же серая.       Аарон обхватывает себя руками и переворачивается на бок. Он снова думает об Эндрю. Думает о том, как тот залепил ему пощёчину на похоронах матери, когда Аарон расплакался. О том, как столкнул его с лестницы, когда понял, что Аарон соврал насчёт завязки. О том, как он поливал его кипятком в той проклятой ванне, когда Аарона трясло от озноба из-за ломки. О том, как тот смеялся, пока Дрейк его насиловал. О том, как он сказал ему, что Аарон никогда не будет для него братом.       Аарону хочется выть, но у Аарона нет сил. Поэтому он переживает приступ за приступом в абсолютной тишине. С каждой волной в лёгких всё меньше воздуха и он тянется за очередной таблеткой. Экстази у него кончились, а этим снотворным крайне сложно передознуться (уж Эндрю-то об этом позаботился, мудила), поэтому с величайшим сожалением он говорит смерти — “не сегодня”.       Эндрю для него целый мир или когда-то был целым миром. Где-то в самой глубине души Аарон всё ещё хочет прижаться к нему, обнять, услышать, что всё будет нормально и что они справятся со всем вместе.       “Ты ничто, Аарон, для меня ты — ничто. Не жди от меня чувств, у меня их нет. И в особенности их нет для тебя.”       Аарон бы выбил это у себя на груди, но все свои деньги он спускает на наркоту. Эндрю сказал ему это около года назад, сразу после того, как слез с таблеток. Аарон тогда чуть не умер, но всё ещё был слишком ленив для того, чтобы вскрыть себе вены. А может, надеялся, что что-то изменится.       Конечно же, нихуя не изменилось.       Аарон сам вырыл для себя эту яму, сам в неё залез, сам же засыпал себя землёй. Какой хороший мальчик.       Аарон тянется за пятой таблеткой. Эти слова говорила ему мать, пуская ему по вене героин. Говорила, когда Аарон раздевался перед её любовниками и позволял им себя трогать. Говорила, когда Аарон приносил домой краденые продукты или очередную дозу. Говорила, когда избивала его до потери сознания.       Надежды больше не осталось. Ничего больше не осталось, кроме таблеток и удушающей серости.       Аарон чувствует странный прилив сил и ясно осознаёт, что он должен сделать. Он поднимается с осточертевшей кровати, берёт со стола ручку, блокнот и нож. В гостиной пусто, в ванной тоже.       Аарон смотрит на себя в зеркало. В последний раз. Наконец-то, это будет в последний раз.       Он включает воду, закатывает рукава линялой толстовки и разогревает кожу. Так будет почти не больно. Он не хочет чувствовать боль, он вообще больше не хочет чувствовать.       Нож острый, входит в кожу как в масло. Аарон кивает самому себе и тянется к ручке, пока ещё может. Царапает на листочке последние, наконец-то, слова и сползает по бортику ванной.       С каждым порезом он чувствует себя свободнее, ближе к заветной пустоте. Аарон механически режет запястья, боли действительно нет.       Он закрывает глаза, чтобы никогда больше их не открыть.       Наконец-то.

***

      Эндрю не находит брата ни в спальне, ни в гостиной, ни в библиотеке, ни на корте, ни в соседнем кафе, нигде. Мысль проверить ванную приходит к нему в последнюю очередь и он разгоняет Мазератти до восьмидесяти миль в час. Ни в гостиной, ни в спальне по-прежнему никого нет, он на всякий случай проверяет ещё раз и идёт к ванной.       Аарон. Окровавленный, улыбающийся Аарон.       Эндрю орёт, кидается к брату, но едва успевает его коснуться, как понимает — уже поздно. Уже давно поздно. Очень и очень давно.       Эндрю сжимает мёртвого брата в объятиях и кричит.       Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон.       Аарон не слышит, потому что Аарона больше нет. Есть только его тело и дурацкая улыбка на губах.       Аарон был не просто его близнецом, не половинкой его души. Аарон и был его душой. Тем, ради кого Эндрю дышал, ради кого откладывал в сторону ножи при очередном приступе, тем, ради кого просыпался и засыпал. Был.       Аарона больше нет.       Эндрю отказывается это принимать, он не в силах понять. Он сжимает тело брата крепче и валится на пол, у него психоз. Он падает на что-то, чего не должно быть на полу в ванной. Эндрю кое-как поднимается и, не выпуская тело, шарит по полу. Блокнот, заляпанный кровью и с единственной заполненной страницей.       “Ты всё, Эндрю, для меня ты — всё. Все чувства, что у меня есть — для тебя. Ты — моя первая и единственная любовь. Поцелуй меня.”       И Эндрю целует. Эндрю целует мёртвого, окровавленного брата так, как не целовал никого и никогда раньше и так, как никого и никогда больше не поцелует. Он делает это снова и снова, глупо надеясь, что Аарон вернётся.       Ну он же не принцесса, ну в самом деле.       Его оттаскивают от тела, закрывают глаза, что-то говорят, Эндрю не перестаёт кричать. Он тянет руки к телу, что теперь безвольно лежит на кафельном полу. Его заслоняет чья-то широкая спина.       Эндрю дерётся как лев. Орёт, чтобы его пустили к брату, что он не бросит Аарона. Вырывается и кидается в сторону, но не к ванной, а к кухне. К ножам. Ему не нужно жечь руки горячей водой, он примет эту боль с радостью, ведь она будет значить, что он снова окажется рядом с ним. Рядом со своим Аароном.       Чьи-то мягкие руки вырывают у него нож. Ники, это Ники. Он не может ему навредить. Эндрю сдаётся и падает в объятья кузена.       — Зачем… Зачем, Ники, я хочу к нему. Не отбирай у меня… последнюю возможность…       Ники что-то говорит, Эндрю не слышит. Он проваливается в долгий, тяжёлый обморок.       На следующее утро его находят на полу больничной ванной. Эндрю вскрыл себе вены оторванным от чего-то куском металла. Рядом с ним — короткая надпись.       “Аарон. Любовь. Всё.”