Как в бульварном романе

Этот чёрт сводит его с ума уже третью неделю к ряду. Фактически его сводит с ума диссертация, которую он должен сдать вчера, курсовые бакалавриата повешенные ленивыми преподавателями на «смышлёного магистранта», которые лежат тяжким грузом на столе в дышащей на ладан общажке и непроверенный текст рукописи, которую он должен был проверить ещё неделю назад, из-за чего начальник редакции, в которой он подрабатывал, сумасшедше орал. Ещё и этот. *** Воланд бросил универ на третьем курсе бакалавриата, окончательно поняв, что сидеть в душном офисе и писать дешёвые статейки – не его. Открыл свой небольшой цирк, с такими же чокнутыми друзьями с соседнего театрального вуза и успешно гастролировал с ним по городам необъятной. Но почему-то до сих пор жил в каморного вида комнатке, поставляя стабильно раз в месяц ящик неприлично-дорогого вина старенькому вахтёру помешанному на римской империи. С ним не соскучишься, это было ясно с первого появления того в комнате. Он вошёл, элегантно выбив дверь ногой, таща за собой два огромных чемодана, в которых в основном была одежда, сшитая как минимум херувимами на небесах. Также нашлась огромная кружка в форме черепа из которой в плохие дни он пил вишневый сок, а в особенно хорошие вино. И складная трость с головой Анубиса. Это Мастер даже комментировать отказался, только головой покачал, губы поджав. Несмотря на внешний снобизм граничащий с манией величия, Воланд оказался настолько своим парнем, что гопники со двора братающиеся на крови, отдыхали. Они довольно быстро сдружились, то играя в шахматы и карты (Воланд, напившись, пару раз предлагал на раздевание, но Мастер, литературно слал его нахуй), то прогуливали пары, посещая постановки театра недалеко от университета. Пару раз даже пытались пьяными стащить пылесос из кладовки вахтёра и подарить его Маргарите, которая жаловалась, что с потрёпанным веником не то что не уберёшься, не полетаешь даже. Затея оказалась провальной, ведь Пилат хоть и закрывал глаза на многие их выходки, подобное простить не мог. Уши от цепкой хватки того и криков «никто не смеет трогать Иешуа», болели ещё два дня. Воланд был словно издёвкой, глупой шуткой над жизнью Мастера. Мало того, что он внёс не то чтобы искру в его жизнь, но целый полыхающий дом, стоя при этом на фоне с хитрющей улыбкой, как девочка в меме, который он так обожал. Он, как водится, в дешёвых бульварных романах, которые Мастер, в особо отчаянные периоды жизни иногда почитывал, был чуть ли не первым парнем в универе. В Германии тот прожил до семнадцати лет, уехав в раннем возрасте из разваливающегося советского союза, но помнил оттуда довольно мало и языка особо не знал, потому учить пришлось практически заново. Смеялся даже, что ожидал увидеть медведей с балалайками, матрёшек и огромных Чебурашек, то и дело шастающих по городу. Но ожидания не оправдались и после смерти родных, о которой распространяться не любил и упоминал вскользь, мечты о новой жизни были нещадно разбиты реальностью и каталажкой, в которую его запихали, после того как не договорившись мирно с местными гопниками, пришлось объяснять популярно почему не стоит красть его скромное имущество. Так вместо медведей с балайками оказались душные преподы, которые от косолапых животных отличались лишь тем что балалайки у них были метафорические и в основном из говна, льющегося потоком, не всегда понятного даже русскому, сознания. Зато вместо странных деревянных кукол, были вполне симпатичные молодые девушки, схожие с матрёшками в подводных камнях. Воланд при всех имеющихся данных: высоком росте, обворожительной улыбке и завораживающем акценте, как оказалось совершенно не умел общаться с женщинами. Вернее, будет сказать, что он подкатывал к ним как топорный красавчик из американских фильмов нулевых. В первую встречу с Маргаритой он без предупреждения предложил ей переспать, на что та вежливо улыбнулась, закрыла дверь, а после ещё полчаса гоняла его по этажам со сковородкой в руках. Мастер питавший к ней не менее нежные чувства, но действующий в режиме терпеливого ожидания, ничуть не был расстроен страданиями друга, тихо посмеиваясь в сторонке. Однако Воланд не был бы Воландом если бы так просто сдался. Он таскал ей совершенно пошлые розы, в то время как Мастер приносил осторожные ромашки. Воланд писал ей самые непристойные вещи, за которые та его практически сразу заблокировала. Мастер слушал её рассказы о славянской мифологии. Но с каждым днём обстановка накалялась. Метафорическая трещина в их дружбе росла прямо пропорционально трещине на стене общежития, а Маргарита лишь улыбалась таинственно и молчала. Точкой возврата стала очередная потасовка у дверей в комнату Маргариты. Мастер с потрёпанным букетом каких-то отвратительно жёлтых цветов пару минут зло пыхтел в сторону совершенно невозмутимого Воланда, который весело ухмылялся ему. – Зачем тебе это? – выдыхал устало. – Du bist so süß wütend, dass ich nicht widerstehen kann. – Мастер в непонимании хмурил брови, у соперника же разве что ухмылка стала шире. – говорю, тебе всё равно с ней ничего не светит, поэтому почему бы и нет. – плечами пожимал. – По крайней мере меня не били розами по лицу. Напомнить кто тебе царапины обрабатывал? – шипел зло. – Такое забудешь! – кажется, что злая ухмылка на миг превращается в широкую улыбку. – ты мне всё лицо пластырями с рогатыми лошадьми залепил. – Единорожками, и я не виноват, что в аптеке были только детские. – бурчал обиженно оппонент. Так и стояли пару секунд, буравя друг друга взглядами, а после, тихо прыснув засмеялись в голос. На шум вышла заспанная Маргарита. – Может вам уже друг с другом замутить, и не мешать спать добропорядочным гражданкам перед важным экзаменом? – ворчала та, зыркая исподлобья на потревоживших покой светящихся, словно ветхозаветные ангелы, идиотов. Те смущённо замолкли, переглянулись и так и залипнув, с интересом изучали друг друга, обдумывая её слова. Та обвела их загадочно-сонным взглядом, покачала головой и ушла досыпать законные часы. – И в правду, почему мы вообще грызёмся из-за девчонки, которая подруге из театрального улыбается так как никому из нас? – вслух размышлял. – Ну не скажи, мне она тоже улыбается. Правда так, будто сейчас зарежет ложкой, но не суть. Но ты прав, mein Schatz. Как говорят русские, предлагаю зарыть топор войны. У меня как раз под кроватью завалялся. – он протянул руку, улыбаясь до неприличного широко. Он вообще любил улыбаться, заметил Мастер. – Зачем тебе топор? – протянув руку в ответ, не спеша проследовал за вновь обретённым другом. – Ну времена нынче безденежные, надо как-то выживать. – и не понятно шутил он или реально где-то во дворе общежития был закопан труп несчастной старушки. После того дня началось форменное безобразие. Воланд и раньше изредка переходивший на немецкий, в присутствии Мастера начинал говорить едва ли не исключительно на нём. Тому казалось, что он попал на курсы инфо цыган которые так любила Гелла, подруга Маргариты, и они снова и снова заставляли проходить его все стадии принятия, пока не зафиксировали в моменте, где ему начало нравится. Не просто нравится, он с ужасом ловил себя на мысли, что хочет слушать ещё. Как тот с хриплым ото сна голосом желал ему доброго утра, как тихо ругался, когда он снова допоздна засиживался с курсовыми. Как его голос в такие минуты становился, низким, бархатно-шёлковым, как утробно звучали согласные и хотелось засыпать и просыпаться под его речь, хотелось слушать, внимать, идти за ним хоть в преисподнюю. Он быстро перестал вникать и запоминать что тот говорит, потому что сконцентрироваться не получалось совершенно. Получалось только бесконечно залипать на идеально ровный ряд зубов, губы, растягивающиеся в дьявольски привлекательной улыбке и язык что, ловко орудовал словами на незнакомом языке. Однажды Мастер притащил чёрного котёнка с улицы, так Воланд минут пять орал вперемешку с русскими матами так, что было ощущение, будто в нём спорили Гитлер и Сталин за то оставить животное или выкинуть на улицу вместе с Мастером. Речь он закончил тихим: «okay, die Hauptsache ist, dass du glücklich bist, Kätzchen» , и так это было сказано будто он всё это время очень громко и эмоционально восхищался потрясающей идеей завести кота, а не материл весь свет. Чем ему не понравился кот было не ясно, но на следующий день он принёс перо вороны («клянусь, не гонялся я за несчастной птицей, нашёл на земле!») и до вечера проигрался с котёнком, ласково приговаривая: «mein kleiner meister». Мастер, услышав похожее на его прозвище слово, залился краской, одёрнул себя и прошёл к столу. Воланд его не заметил. А потом он понял, что совмещать учёбу и безденежное состояние не для такого цветочка. В один день подал документы на отчисление, а когда окончательно отчислился, собрал друзей и открыл цирк. Поначалу было сложно, приходилось занимать у друга и просить Маргариту наколдовать если не прибыль, то хотя бы понос на конкурентов. Мастер не одобрял, но всячески поддерживал. Помогал найти помещение для репетиций, первые приглашения, убаюкивал, когда расстроенный парень тихо шептал то ли проклятия, то ли слова благодарности другу. Иногда к ним приходил подросший Бегемот, сворачивался на коленях у Воланда и тихо мурчал. В какие-то вечера они подолгу молчали изредка, перебрасываясь глупыми фразами, в какие-то Воланд учил его немецкому, ласково журил за ошибки, восторженно хвалил за успехи. Мастер в свою очередь читал ему русскую классику и показывал старые и не очень, советские фильмы, вписывая в неуёмную немецкую голову новый культурный код. После просмотра обсуждали почти до утра, отвлекая друг друга от насущных проблем и позволяя совсем немного, на пару часов влюбиться наконец в бессонные ночи только для них, мерный треск настольной лампы, тихое мурчание кота, ласковые взгляды, долгие разговоры и неловкий смех, когда темы переходили на слишком личные. Потом бизнес пошёл в гору, Воланд стал чаще пропадать на гастролях и общение немного пошло на спад. Это позволило Мастеру немного унять чувства и выдохнуть, но ненадолго, потому что спустя полгода цирк неожиданно начал пользоваться популярностью, а программа стала разнообразнее и времени у того появилось больше. Так что он снова стал появляться в комнате общежития, забираясь на кровать Мастера с ногами и любимой кружкой в форме черепа, болтая больше прежнего и делясь историями с гастролей. Тот не возражал, оставляя дела и присаживаясь напротив, внимательно слушая и кивая в нужные моменты. На вопрос почему он не снимет хорошую квартиру, Воланд стабильно отвечал на немецком: – Weil du mein Zuhause bist. – и голос в такие моменты был наполнен такой светло-грустной искренностью, что расспрашивать дальше казалось чем-то сродни захвату Бастилии, потому Мастер тактично переводил тему и больше её они не касались. *** Вот и сейчас, оставив друзей разбираться самих, Воланд мучил несчастного Мастера, то пытаясь вытащить на улицу, то болтая без умолку, то громко тыгыдыкая на пару с Бегемотом. Угомонившись немного, он склоняется над ухом того, несколько секунд наблюдает за работой, а после непривычно ласково предлагает помощь. Парень огрызается скорее по привычке, но быстро сменяет гнев на милость и тянет стопку курсовых. Умостившись рядом, они какое-то время работают в тишине. Но сидящий на месте дольше трёх минут Воланд это катастрофа вселенского масштаба, потому аккуратно отставляя бумаги, он подходит ближе и разминает уставшие плечи Мастера. Тот расслабленно выдыхает, откидывается на спинку стула и старается незаметно подставиться под ласковые касания. Сильные руки, мягко касаются оголённой шеи, ведут по плечам, массируя их, надавливая удивительно трепетно. В каждом движении садистская нежность пополам с осторожностью дикого зверя. Руки медленно переходят на голову вплетаясь в волосы, поглаживая затылок, чуть оттягивая отросшие пряди. Переходят на виски, круговыми движениями по ощущениям выводя ведьмовские руны, успокаивая и позволяя закрыть глаза, наслаждаться минутным спокойствием. Не успевает Мастер размечтаться как эти руки да в нужное русло, они исчезают и волос касается что-то мягкое, тут же испаряясь, как пресловутый сон в летнюю ночь. – Ты только что поцеловал меня в макушку? – не может счастью своему поверить, потому переспрашивает шокировано. – Ты против, mein lieber? – улыбается, как кот чеширский, смотрит чертиками в глазах пляшущих. Тот опускает глаза, внезапно стушевавшись и возвращается к работе. Позади слышится тяжелый вздох, а после и Воланд присоединяется к «труду и обороне». Спустя несколько дней он заявляет, что он с труппой будет выступать в Москве и тот просто обязан прийти. Мастер, наконец закрывший долги, легко соглашается, спрашивая только можно ли позвать с собой Маргариту. Тот отмахивается, мол её уже позвала Гелла. *** Маргарита ждёт его у буфета минут десять, после бросает «встретимся в зале» и уходит за кулисы к девушке. Когда и он хочет пройти в гримёрку чтобы поздороваться с другом, Азазелло, один из актёров, до подозрительного молчаливый, останавливает его твердой рукой и пригвождает емким «пока нельзя». Мастер, честно говоря, немного побаивается его, потому кивает и направляется занимать места. Сцена при включённом свете не особо отличается от обычного манежа в цирке, но толпа гудит и то и дело слышатся догадки и восторженные отзывы тех, кто был на прошлых выступлениях. О том чем они занимаются он знает в абстрактно-общих чертах, хоть Воланд и рассказывал, но суть уловить ему так и не удалось. В основном потому что тот задыхаясь от восторга часто переходил на немецкий, забываясь, что рядом вообще-то кто-то есть. Мастер начавший учить язык после отчисления того, всё ещё мало что понимал, ведь говорил тот так быстро что Камбербэтч с его английским был черепахой, по сравнению с ним. Свет приглушается, толпа затихает в ожидании представления и арена превращается в зловеще-помпезный манеж, в центре которого расположен трон до потолка, где восседает Воланд. В тёмно-синем фраке, шапке-пилотке и солнцезащитных чёрных очках. В руках у него смутно знакомая трость, но он совершенно не похож на того разгильдяя и барахольщика студента. Сейчас он странная инфернальная сущность, одним появлением способная внести хаос и смуту в умы несчастных людишек. Он будто дьявол во плоти. Мастер почти в это верит. Почти. Голос его спокойный, размеренный, но вместе с тем угрожающе интересующийся, словно от его выводов зависит судьба человечества. Покажут себя умничками – пощадит, нет – покарает. Он говорит что-то о том изменились ли люди с последнего его появления и высокий лохматый парень, Коровьев вроде, пискляво смеётся, предлагая проверить. Они зовут добровольца на сцену, которым оказывается мужчина средних лет, задают несколько вопросов, в следствии чего тот взрывается, громко ругается и собирается уйти со цены (спровоцировали, догадывается Мастер), но буквально из ниоткуда на него прыгает здоровый кот и ловким движением вспарывает горло, оставляя шокированного добровольца медленно истекать кровью. Толпа в ужасе, но быстро забывает об этом, когда номер плавно перетекает в следующий. Огромный чёрный шар на вид металлический, весело взрывается над головами зрителей рассыпая деньги и украшения по залу. Толпа беснуется кричит прыгает с места, едва ли, не наступая на головы друг другу. Мастер же, обведя коротким взглядом вакханалию, не отрываясь смотрит на «дьявола». Думает о том, что они обязательно поговорят о Бегемоте, которого он совершенно безнаказанно спиздил из дома, но надеется, что, хотя бы кормит его хорошо. Думает о мужчине, что одиноко лежит на сцене, умирая. Думает о Воланде, который будто через весь зал смотрит и соприкасается только с ним, на короткий миг кажется, что всё это представление только для него, но быстро отбрасывает эту мысль. В один момент даже чудится что Воланд весело подмигивает ему из-за стекол очков, выходя на секунду из образа, но тот будто не замечает. Наверное, он должен испытывать ужас и стыд за то, что происходит вокруг, но кроме желания в восхищении открыть рот ничего не получается. Подбородка неожиданно касается что-то тёплое и Мастер, вздрагивая, сбрасывает морок, поворачиваясь на источник прикосновения. Рядом сидит, как из воздуха появившаяся Маргарита. «Муха залетит» коротко комментирует она. На вопрос, когда та пришла, смеётся и даже смех этот кажется ему потусторонним: «я с самого начала здесь, не отвлекайся, дальше самое интересное» Дальше следует ещё пару грандиозных номеров, а после свита дьявола, решившего узнать изменились ли люди за время его отсутствия на земле (а именно таков был сюжет, насколько понял Мастер) интересуется что делать с «этим» и указывает на добровольца бледного, будто смерть. Воланд окидывает презрительным взглядом мужчину, смотрит на зрителей и флегматично интересуется как поступить. Толпа затихает на секунду, молодой парень выкрикивает что-то вроде добить, чтоб не мучился, пару человек его поддерживают, но быстро утихают, когда кто-то в ответ кричит, что это не выход. Молчат ещё несколько минут, а после с дальних рядов доносится тихое, «может врача вызвать». Кто-то возражает что не успеют и зал опять погружается в тяжёлое молчание. Каждый будто переосмысляет жизнь и тихо содрогается от ужаса, всё меньше и меньше веря в то, что это всего лишь фокус. Молчание становится невыносимым, кто-то даже начинает плакать. Тогда Воланд улыбается снисходительно и слабо заинтересованным голосом уточняет, мол пощадить или добить? Толпа взволнованно кричит пощадить и «дьявол», не понятно то ли в образе, то ли на миг выходя из него, удивлённо вскидывает брови, даёт знак Гелле, которая уже в костюме пошлой медсестры, едва прикрывающем всё что должно быть прикрыто, щелкает пальцами и кровь прекращает течь, порез затягивается, и мужчина в удивлении ощупывает кожу, понимая, что с ним всё в порядке, шатаясь идёт на место. Толпа радостно ликует, Воланд произносит заключительную речь и вместе со свитой исчезает со сцены. *** Уже на улице, у служебного входа, находясь под впечатлением, Мастер ждёт Воланда и отстранённо размышляет о том, что зря не купил цветы, потому что такое представление заслуживает не только цветов, но и целого романа. Такой разный, опасный на сцене и баламут в жизни, он заставляет восхищаться им как истинным божеством. Прямо сейчас, заметив его растрёпанного, такого непохожего на того элегантного мужчину на сцене, в чуть зауженных чёрных джинсах, такой же стильной рубашке и лёгком весеннем пальто, весело вздёрнувшему брови в приветствии, хочется создать отдельную религию, построить алтарь дома и принести себя в жертву. Но высказаться он решает всё же иначе: – Мне понравилось выступление! – шутливое «мессир» почему-то не осмеливается озвучить. – Особенно Бегемот. – не то журит, не то искренне хвалит Мастер. – Правда умный кот? – Воланд начинает сиять словно утреннее солнце в пустыне. – С третьего раза уже правильно клеил накладку и резал горло. – и видимо извиняясь, добавляет тише. – За такие дорогие консервы, конечно, будет молодцом. – Да, извинения так себе. Он всё же не удерживается от восторженного комментария: – Вообще, я думал, что у вас типичный цирк с клоунами и акробатами, а у вас целое шоу для взрослых! – тот кивает, смущённо хмыкая в благодарность. Мимо проходит доброволец в замызганной искусственной кровью одежде и заметив актёра спешит пожать руку, благодаря за представление, приговаривает что много чего понял пока боялся умереть от потери крови. Интересуется как они провернули такой фокус, ведь он и в правду поверил и даже почувствовал, как умирает. Воланд похлопал его по плечу, бросил заговорческое «магия» и подмигнул, ненавязчиво прощаясь. Незнакомец понятливо кивнул и преисполненный пошагал дальше. – А действительно, как вы это провернули? – недоверчиво окидывает его взглядом, будто бы пытаясь выискать подвох. – Давно хотел тебе признаться, на самом деле я – дьявол. – он смотрит пару секунд не читаемо, будто и вправду скрывал столько лет страшный секрет и Мастер уже готов спросить, не скучно ли мессиру на земле и стоит ли готовиться к концу света, когда тот коротко прыскает и, кажется, ещё немного, щелкнет по носу как доверчивого котёнка. – Накладка это специальная, бесцветная, а работает от пульта управления. Мы цепляем её Бегемоту на лапу. Когда тот прыгает и проводит по горлу человека, она фиксируется на коже, дальше кот вспарывает её и кровь течёт всё выступление. А когда Гелла «щелкает пальцами», накладка отлепляется, обычно даже если тот что-то чувствует при откреплении, то не способен осознать, так как слишком напуган. Понимаешь, mein lieber, мозг и самовнушение страшные вещи. Они могут как заставить летать нас, так и умирать. Мастер не сдерживает облегчённого вздоха. Такой абсолютно расслабленный, предлагающий закурить Воланд, развеивает все сомнения, если он и есть дьявол, то это давно в прошлом, очеловечился, одомашнился и стал обычным парнишкой, который смеётся с анекдотов про Штирлица, безуспешно учится играть на гитаре и постоянно забывает где на ноутбуке находится гребаная запятая. Парень, который смешно морщит нос от сигаретного дыма, но продолжает курить дорогие кретеки. Который скрывает гетерохромию за стёклами дурацких очков, уверенный что отпугивает этим людей, тогда как на самом деле это едва ли не самое сексуальное, после немецкого акцента, что в нём есть. Который знает, что попадёт, если поймают, но всё равно таскает печенье с поста вахтёра, потому что «краденые вкуснее, угощайся». Парень, в которого Мастер безвольно влюблён по ощущениям всю жизнь. – Никогда не думал поступать на актёра? – после недолгого молчания, интересуется задумчиво. – Ты же знаешь, учёба не моё, мне проще всему научится на практике. – и добавляет чуть тише. – Wie hast du mich gelehrt, mein Engel – Und was konnte ich dir beibringen, mein Geliebter? – они стоят практически вплотную, деля один на двоих кретек, потому повернуться и разглядеть каждую эмоцию, каждую морщинку и каждую искорку неожиданной надежды в глазах напротив не составляет труда. Воланд не спеша поворачивается, несмело кладёт руки с обжигающей сигаретой на плечи Мастера, отвечает почти неслышно «любить» и не давая времени на раздумья целует. И в этом поцелуе столько невысказанной нежности, разделенной на разгорающуюся страсть, столько невысказанных слов и будущих касаний, столько огня. Будто вселенная схлопнулась и раскрылась обратно, впуская в своих объятия только их, скрывая от посторонних глаз. Позволяя им врастать друг в друга, языками, руками, телами, душами. Как в дурацком бульварном романе танцуя божественный танец, перехватывая инициативу, то кусая губы, то сминая их, то больно сталкиваясь зубами, то сплетаясь нежно языками. Руки вообще живут своей жизнью, забираясь под одежду, сминая бока и проводя по жаркому торсу. Мастер, первый более-менее пришедший в себя, неопределённо мычит и выпутываясь из поцелуя, не размыкая объятия, тянется за телефоном. Воланд непонимающе хмурит брови и уже собирается отстраниться, видимо, чтобы пойти в бар, напиться с горя, а после сжечь всю Москву вместе с Мастером, так, в качестве маленькой мести. Но на экране мелькает открытое приложение такси, тот тихо поясняет «не на улице же» и заказав машину, улыбается так, словно заразился дьявольщиной от того, придвигается ближе, шепча прямо в губы: «так на чём мы остановились?». Воланду определённо нравятся такие резкие перемены. *** Маргарита, весело переговаривающаяся с Геллой, выскакивает из служебного входа, но быстро замолкает, увидев самозабвенно целующихся Мастера и Воланда, улыбается хитро и шепчет притихшей рядом девушке: – Ты мне должна сотку и точное время своего рождения. Под тихие возмущения той, закрывает дверь.