Признание

Из всех человеческих удовольствий сон — одно из немногих, которых Азирафаэль сторонится. В последний раз ему снилась потрясающая книга, которой совершенно точно не существовало в реальности, и сама эта мысль оставила горькое послевкусие. Пожалуй, в каком-то смысле сны были разочаровывающими, ведь после них приходилось возвращаться в такой удивительный, непостижимый и реальный мир с ощущением, что чего-то в нём не хватает. Иногда это были канувшие в небытие единороги и додо, утерянные рецепты блинчиков и никем ещё не написанные книги, но кроме того… После снов о Кроули он решил, что сон — не его стезя, и успешно избегал этого события несколько сотен лет. Но на Небесах было действительно скучно. Обилие работы никак не позволяло бороться с тем, что тоже придумали когда-то люди потому, что любили усложнить себе жизнь, и что Азирафаэль прихватил с собой наверх в качестве отвратительнейшего сувенира, не подлежащего возврату и обмену. Раньше, до жизни на Земле, он и не подозревал о том, насколько утомляют белые, стерильные и безграничные коробки помещений, и как невыносимо тошно сидеть в одиночестве Бог весть знает над чем… Ангел даже с ужасом ловил себя на мысли, что сомневается в том, известно ли Богу, зачем это всё нужно и нужно ли. Конечно, они все часть Великого и Непостижимого Плана, и на то он Великий и, несомненно, Непостижимый, но… Это «но», то и дело возникавшее в ангельской голове, постоянно напоминало не только о том, что Азирафаэль неправильный ангел, но и о кое-ком, кто тихонечко спустился из Рая за неудобные вопросы об устройстве мироздания и попытках всё же постичь Великое и Непостижимое хотя бы капельку. Губы всё ещё жгло, когда он касался их в неверии пальцами, рассеяно вспоминая терпкое, безумно горячее прикосновение. Оно обжигало вовсе не адским пламенем, совсем нет, и от этого становилось только больнее. В моменты, когда бесконечная работа не только не занимала голову, но и погружала своим обилием в рефлексию, подхваченную от людей вместе со скукой, снами, любовью к усложнению всего сущего и свободолюбием, Азирафаэль вспоминал то, что осталось внизу. Того, кто остался внизу. Кроули говорил когда-то, что совсем не собирался падать, и периодически тяготился своим статусом несмотря на всю браваду, за которой старался скрывать реальное положение его демонических дел. Конечно, Азирафаэль это видел, сложно быть настолько слепым с сотней глаз, но в то же время их застилала пелена Веры в то, что именно его сторона — Праведная, и с её помощью он вернёт Кроули то, что тот по неосторожности потерял. Ему и в голову не приходило, что стоит спросить самого Кроули, хочет ли тот стать жертвой чужой благодеятельности, или у него свои представления о том, какое «долго и счастливо» подходит и ему, и Азирафаэлю. Это сейчас, умудрённый часами размышлений вместо реальной работы, ангел покусывал губы от досады и терзался сомнениями. Тогда он был уверен, как никогда, что прав во всём. Сомневаться — вообще не в ангельской природе, и Азирафаэль думал, что на самом деле не любопытство было причиной падения, а сомнения, порождением которых оно было. И вот сейчас, оглядываясь назад во всех смыслах, он смотрел, не чернеют ли его собственные крылья, и гадал, простит ли его когда-нибудь Кроули за то, что тот решил, будто лучше знает, как быть. Это было… По меньшей мере грубо с его стороны. По большей — он, кажется, разбил демону сердце, как любили писать люди. И не важно, что само сердце по сути принадлежало всего лишь телесной оболочке и разбиться никак не могло. Тем более, что это был даже не первый раз, к ужасу Азирафаэля. Даже странно, что ему предложили повышение — не должны ли его скинуть ниже за то, что он творил? Всё-таки дорога в Ад была вымощена Благими Намерениями, а их у Азирафаэля предостаточно. Тем временем губы всё ещё жгло, и было достаточно скучно, чтобы думать об этом снова и снова. На Небесах не было блинчиков, не было Ритца и тем более хорошей компании, потому как она отказалась подниматься, заклеймив себя «плохой». Конечно, заклеймили её таковой ещё давно, и даже сам ангел поддерживал эту печать, заботливо подновляя чернила, но… Все эти мысли были ужасны и невыносимы. Этот поцелуй, это признание очевидного и в то же время невероятного, эта надежда… Которую он разрушил, сделав больно обоим. Возможно, лучше провести время во сне, пускай из него и придётся просыпаться в эту же белую жуть, заставляющую прокручивать в мыслях все те решения, что к ней привели. Но сон не лучше действительности. Азирафаэлю снится суд, в котором он предстаёт перед… Нет, это определённо не Бог, а какое-то смазанное воспоминание о встрече с полицейским, помноженное на мельком виденные передачи о проповедниках. Судья стучит молотком с ангельскими крыльями, что начинают обугливаться, по столу, и призывает ангелов-присяжных-полицейских к порядку. — Господа присяжные, рассаживаемся по местам! — звучит голос со старой музыкальной пластинки. — Обвиняемый, вы признаётесь? Азирафаэль покачал головой, не понимая, в чём должен признаться. Ему, безусловно, была знакома мысль о том, что если обвинить кого-то в преступлениях, то в глубине души он будет знать, в каких, но… Глубины души у Азирафаэля не было. Необъятный простор её, наполненный благодатью — возможно, но глубина — это омуты, в омутах водятся черти, а черти, или же демоны — это про ад. Судья качает головой, от которой разлетаются искры пламени, мухи и маршмеллоу. — Обвиняемый, вы готовы к чистосердечному признанию? Ангел вновь качает головой и нервно озирается. Рука как-то сама собой ищет давно потерянный меч… Или руку того, кто теперь потерян тоже. Тем не менее Азирафаэль никогда не считал себя трусом, а потому, собравшись, вскинул голову и как можно смелее спросил: — О каком признании идёт речь, уважаемый судья? В чём я обвиняюсь? Присяжные нестройно смеются и хлопают, как в ситкомах, когда нужно показать, что актёры только что уморительно пошутили согласно сценарию. — Обвиняемый, повторяю ещё раз — вы готовы к чистосердечному признанию… В любви? И на этом моменте Азирафаэль испуганно просыпается, нервно озираясь по сторонам. Никого нет, как и час, два и целую бесконечность до этого. Он просто отлынивает от работы, переложив её на кого-то другого, и смотрит дурацкие сны. Теперь горят не только губы, но и щёки, и вот это больше похоже на адское пламя. Мысль из сна не даёт покоя. Почему это звучало как обвинение? Разве можно быть виноватым в том, что… Любишь кого-то? Почему признание вообще ассоциируется у него с преступлениями? И считает ли он преступником сам себя? И любит ли он?.. Азирафаэль сокрушённо покачал головой и оглянулся в сторону, где за воистину бесконечным коридором находились ангельские казармы, за дверьми которых во всю шли приготовления. Его место было не там и не здесь. И судьёй в его сне определённо должен был быть Кроули, который не почтил его своим присутствием после всех обидных слов о том, что тот ему не нравится, что он не сбежит с ним на Альфу Центавра, и что ничто не вечно. Да, книги определённо имели обыкновение заканчиваться, как и сны, но у них было продолжение. И если кто-то что-то не написал, то не обязательно сокрушаться по этому поводу вместо того, чтобы что-то сделать. В конце концов им удалось предотвратить Армагеддон, так что на этом фоне какое-то признание… В любви? Азирафаэль тихонечко спускается вниз, на Землю, оставив Метатрону записку, что только возьмёт кофе и сразу обратно. В конце концов в этой записке не уточняется количество кофе, которое хочет взять Азирафаэль, и какие-либо другие нюансы. Да и, строго говоря, если он спал на рабочем месте без чужого беспокойства, то как быстро его кинутся искать? Время там течёт совершенно иначе… Ангел уже привык к земному, а не тому, чего даже не существовало. Рука всё ещё непроизвольно ищет меч в попытке успокоить тело, внезапно поддавшееся волнению. По мере того, как приближалась реальная встреча с Кроули, храбрость куда-то улетучивалась, и в голову вместо неё лезли мысли об обидах, недомолвках и том, куда приводят благие намерения на самом деле. А что, если его желание сообщить о своих чувствах — очередное Благо, о котором Кроули и знать не хотел бы? Не после всего того, что между ними уже произошло? Но губы жжёт, и чем ближе демон, тем сильнее покалывание. Кроули резким жестом поправляет очки, когда ангел оказывается в его поле зрения. Улица резко пустеет, люди расходятся по домам, делам и туда, куда даже не собирались, но как можно дальше отсюда. Вся поза Кроули напоминает о готовящейся броситься на обидчика королевской кобре. Демон определённо зол, обижен и… Азирафаэль чувствовал, как тот излучает любовь несмотря ни на что. Или, возможно, вопреки всему — что ближе его демонической натуре. — Дорогой, я… — Азирафаэль смолкает так же резко, как начал говорить. Он хмурится, пытаясь призвать хоть какие-то слова сорваться с языка, но те издевательски разбегаются. — Ты, — Кроули шипит, скрещивая руки на груди. Защитная поза, берегущая, очевидно, осколки его многострадального сердца. Ангелу перед ним стыдно. За всё, что он сделал по незнанию или же по уверенности в знании. За то, сколько времени они потеряли тогда, за то, что теряют его сейчас. Сам по себе стыд ангелам не свойственен тоже, как и желание поспать, уклониться от работы или пойти в ресторан. Но ангелам свойственна любовь, пускай даже обретающая такие формы, такую продолжительность, такое устремление. Он ведь всегда это знал, но установка быть по разные стороны не могла исчезнуть так же легко, как тело после развоплощения. Кроули всегда был для него слишком быстрым, но сейчас впервые хотелось его догнать и перегнать. — Ох, к чёрту всё, — ангел мысленно машет рукой на все эти размышления и резко притягивает Кроули к себе, абсолютно безрассудно впиваясь в губы — смелее, напористее и резче, чем тогда это сделал демон, который, впрочем, совершенно не пытался его оттолкнуть. Это тоже делает сам Азирафаэль, но только чтобы стянуть с Кроули очки и заглянуть ему в глаза, зрачки которых расширились в ужасе, неверии и полном восторге. — Ангел, что ты только что… Они стоят на абсолютно пустой улице, где даже нет кофейни, в которую Азирафаэль якобы собирался. Здесь только они вдвоём, их любовь и то, что нужно произнести, чтобы соединить всё воедино. — Я забежал на минуточку, чтобы сказать, что люблю тебя, дорогой. И, наверно, я не должен рассчитывать на прощение, но буду стараться. Напряжение из позы Кроули никуда не ушло после этих слов, и он не бросился продолжать жаркие поцелуи немедленно, но улыбка зазмеилась на его губах, и от одного её присутствия вдалеке запел соловей несмотря на поздний час. — Оправдан. И вместо звука молоточка из сна раздался влажный звук поцелуя. Из всех человеческих удовольствий сон, пожалуй, всё ещё остался тем, что Азирафаэль предпочёл бы избегать по возможности. Но то ли дело поцелуи и тот, с кем хочется их делить.