флорариум.

поджигает сигарету. та истекает дымом и кисловатым запахом. решетка на окне — прутья собственноручно выстроенной тюрьмы. мигалка скорой помощи бликует неоновым синим по белому снегу и стеклам очков. оков для глаз. любовь — стеклянный многогранник. слишком прозрачный, чтобы ощутить. тыкается в него лбом, так и не понимая: изнутри или снаружи. дезориентация и нескончаемая потеря. флюорисцентное спокойствие настолько фальшивое, что кажется, будто его фосфор и есть главная отрава в измученном организме. уже почти два часа ночи, а сон снова не идет, хотя и кажется, что тело вскоре отключится. желательно навечно. рукава скатились к локтям. тусклый свет он одинокого фонаря выделил мягко шелестящие тени острокрылых звездочек-цветов. серый снег облепил грязный асфальт, похоронив под собой окурки, бутылки, вспоротые животы гниющих собак, кровь, накапавшую из чьего-то разбитого носа, и осколки ламп-сердец. холодные ошметки из самых идеальных расположились на подоконниках, мигающих фонарях, сиденьях лавочек. она сидит на балконе первого этажа, выдыхая через прутья решетки едкий дым, раскачиваясь из стороны в сторону, прикрыв глаза. весь балкон давно провонял. в голове так путанно и одновременно пусто, что кажется, в черепе скрутился тугой и склизский комок из червей. шум не дает провалиться в забытие. перед глазами плывут резкие темные линии, делящие картонку мира на неравные отсеки. — ты просто никчемная, — шепчет паук в голове. из его сотен и сотен глаз ручьями течет кровь, копящаяся в каналах височной кости. — просто закончи все, лиза, — пищит он. глаза — черное зрачков, красное лопнувших сосудов, мутное белое плотной неоформленной волокнистой ткани склеры. глаза — влажные гнилые луковицы и мыльные пузыри. затянуться, погонять дым по легким, тяжело выдохнуть. ритуал призрачного успокоения. несильный порыв ветра все же раскачал цветы, вспоровшие кожу рук. эдельвейсы с плотными белыми лепестками, окропленными каплями свежей крови. растут из старых-новых длинных шрамов, прорывают место, где вены разлитые, будто зеленое море, где кратеры от катеторов, где старые-новые попытки умереть. прокуренные легкие пронзены пиками и стеблями. ослабевшее давно сердце обвил питающийся нездоровым сангвисом пульсирующий цветок. она слышит стук двери, натягивает рукава, придерживая их большими пальцами. не оборачивается: знает. нежно-мягкие шаги, запах мороза и свечей с хлопком, перелив резонансных китайских колокольчиков ветра, мягкая черная шерсть котенка, легкие розовые банты на волосах, тонкие пальцы, тихо хрустящие, будто снежинки. чувством — утренняя звездочка. словом — эдельвейс. именем — дашик. дашик отщелкивает сигарету из пачки. цветы опутывают трахею. оказалось, ханахаки — это не доказательство любви. оказалось, ханахаки — отвержение. оказалось, ханахаки — дистанция. оказалось, ханахаки — гниющие цветы, ползущие по сосудам и рвущие их. оказалось, ханахаки — собственноручная ручная боль. оказалось, ханахаки — селфхарм. оказалось, ханахаки — б о л е з н ь. но если это болезнь, лиза готова принять всю ее на себя, чтобы дашика от бремени имени себя избавить. курение — раковые клетки и несглатываемый ком в горле. снег — синдром отличника. дашик — стеклянный многогранник. дашик — тайна. дашик — крохотная утренняя звездочка. дашик — эдельвейс, меняющий кровь на цветочный сок. они молчат и курят. они — определение. они — противопоставление. они — синдромы и воспаления. они — картинки с туманами и невысказанными словами. они — внутри стеклянного многогранника. открытки с вырванными сердцами. лиза бы вырвала свое, но эдельвесы корнями пронзили его, пришили к чужому — мягкому, тихо стучаещему так отчетливо под тихие песни dpr ian'а. — знаешь, я бы могла отдать тебе все, но у меня ничего нет, — шевелит лиза губами. неслышно, неразборчиво, перемалывая кровь и лепестки. дашик смотрит глазами-вселенными, и лиза стучит головой о стеклянный многогранник, ударяясь о прутья решетки. раскалываясь и расцветая, разбиваясь и выплескивая сладкий цветочный сок.