Оператор

      Кир ступал по лестнице, испуганно косясь на стрёмных людей чуть ли не под ногами, чувствуя, как нечто странное взбиралось вдоль позвоночника, щекоча загривок, насмешливо царапая шею и плечи. Акумов спокойно шествовал впереди, ведя ногтями по сине-белой стене, откровенно потешаясь над страхом человека позади. В конце концов, они вышли на третий этаж, минуя пустую вахтёрскую будку, и тут Курседов приложил ладонь ко рту и носу, стараясь не дышать, ведь что-то ужасно отвратительное источало блевотный запах неопределённого рода, мерзкий и объёмный, казалось, проникающий во все щели, выкручивающий внутренности наизнанку. Он прислонился к стенке, стискивая зубы, и постарался успокоиться, но организм явно был против. Серёжа, кажется, остановился, обращаясь к нему, но было уже поздно: содержимое желудка полилось с характерным звуком на маленький низкий комодик справа, попадая на пол и обувь, пока сплитовый потерял равновесие, усаживаясь чуть ли не в эту консистенцию, благо, его вовремя подхватили, удерживая в полустоячем положении. Впрочем, это не помогло: на черноволосого вылилась новая порция ужина, и он громко заматерился, таща несчастного влево, дабы окунуть под еле работающий ледяной душ. Кир продолжал успешно начатое в коридоре и тут, но теперь хотя бы была возможность сразу умыться, а человек рядом застирывал свитер на себе же просто водой в ближайшей раковине. — Это… Это, блять, что такое?       Сплитовый утирал рукавом кофты рот, загнанно дыша, согнувшись над покоцанной плиткой одной из своеобразных душевых кабинок, не имевшей ни дверей, ни чего либо ещё, отделённых друг от друга бетонными перегородками, выложенными всё тем же кафелем. Откуда-то на макушку капнула вода, и он поднял взгляд: с заплесневелого потолка и проржавевших тонких труб, красившихся ещё хуй пойми когда, текло, но тут сверху сорвалось что-то чёрненькое, плюхаясь прямиком в не успевшую стечь в слив блевоту — таракан ебучий обыкновенный дрыгал ножками, по всей видимости, получив смертельный ушиб головы, вскоре затихая и уплывая вместе с кусочками недопереваренной еды вниз. Курседов лишь раскрыл рот, произнося короткое «а», осел на скользковатый пол, уставившись наверх: по пресловутой трубе быстро бежали чёрные твари, устремляясь далее, обратно в коридор, из которого он с Серёжей только что пришёл. Его раздражённо подняли с пола, толкая на выход. — Национальное вьетнамское блюдо, жареная протухшая селёдка. Если хочешь здесь жить — привыкай. — Черноволосый оставил того возле кухни, из которой и доносился тошнотворный запах, прошествовав непосредственно в помещение; послышались извинения, а после Киру была вручена серо-бурая тряпка каким-то азиатом. — Вытри, блять, свою срань с комода, помой горшок с луком. На кухне. В душевые больше не суйся. Потом стучи в сто пятнадцатую.       На этом Акумов удалился в комнату, хлопнув белой дверью с маленькой табличкой «115», и сплитовый остался предоставленным самому себе. Неприятный человек маленького роста противно лыбился, следя, как тот брезгливо собирал содержимое собственного желудка в пахнущую помоями ткань, морщась от непрекратившегося запаха селёдки. Предстояло зайти на кухню, и он, собравшись с силами, вошёл в помещение с незапертой дверью, где суетилось три человека и пара маленьких детей. Мужчина зашёл следом, указывая Киру на торчащий в углу краник и эмалированное ведро, смазано говоря по-русски: «Там мыть.» Он присел, с трудом откручивая тугой рычаг, закусывая губу от какой-то странной досады, пока по ладоням стекала рыжеватая вода вперемешку с блевотой туда, в ёмкость. Ещё раз протереть комодик, потом — пол, забрать горшок с зеленеющим луком, который теперь плавал в мутной воде и известной консистенции, вынуть растение, ополоснуть и поместить назад в относительно чистую воду в пластмасску. — Вылить надо. Идёшь налево — душ, там дальше, там поймёшь.       Курседов уже собирался встать с корточек и поднять за ручку ведро, как мальчик лет пяти подбежал к нему, что-то быстро сказав, стягивая штаны, а на руки с тряпкой полилась моча. Тёпленькая, блять, пошла.       Мужик рядом продолжал премерзко усмехаться — очевидно, подобное было здесь нормой, и, честно признаться, когда карие глаза улицезрели то, что находилось «там дальше», он даже несколько смягчился, выливая содержимое ёмкости в одну из трёх дырок в полу, разделённых по тому же принципу, что и душевые; состояние уборной, ещё более убогое и паскудное, вводило в праведный ужас количеством кишащих на подоконнике забитого досками окна тараканов и плесени, чёрной и тёмно-зелёной, свисающей лохматыми кусками со стен и стыдливо прячущейся по углам своеобразных кабинок без дверей. Из-за неосторожных движений на джинсы попали брызги выливаемой жидкости, расползаясь мокрыми пятнами по голубой ткани у лодыжек. Казалось, он либо расплачется, либо блеванёт ещё раз, а может, и то, и другое вместе. Всё же поволочившись сквозь застилающую взор пелену слёз обратно на кухню, сплитовый чуть не споткнулся о пластмассовую машинку посреди коридора, брошенную здесь; тут сзади налетело четыре маленьких существа, толкающихся и громко переговаривающихся на вьетнамском, подхватили разноцветную большую игрушку, толкнули его в ногу, засмеялись и пронеслись вихрем влево. Кир снова вернулся в кухню, ставя пустое ведро на место, ополаскивая руки над ним же, поскольку в раковине неподалёку творилось какое-то жуткое рыбье месиво, состоявшее из внутренностей, чешуи, плавников, шкуры, ещё чего-то; шмыгнув носом, он обтёр руки о себя же, плюя на чистоту кофты. Взор уцепился за блеклого вида жидкость в кастрюле на печке, а также не прикрытую крышкой облезлую сковородку, на алюминиевой поверхности коей шипела замученная селёдка — из-под рыбин текла мутно-коричневая жижа, а тот мужчина, что координировал Кира ранее, схватил приспособление за блестящую от жира ручку, шикнув на него, и аккуратно слил её в эмалированное ведро тонкой струйкой, ударяющейся о дно, разлетающейся каплями по стенкам. — Всё сделал, иди себе.       Мальчик, ранее обоссавший ему руки, спрыгнул со стула возле стола, подбегая, и, став на цыпочки, вручил сплитовому помятую конфетку, широко улыбаясь. Тот бережно принял своеобразную благодарность, вымученно растягивая губы в ответ, и поспешил удалиться, следуя к сто пятнадцатой; редкие слёзы попадали на розоватый ламинат, пока Кир утирал их, ожидая, когда же Акумов впустит его внутрь. Наконец, дверь распахнулась, прокладывая путь в небольшую комнату, заваленную компьютерным хламом, чехлами для дисков, видеокассетами, проводами, рамками, гарнитурой и прочим; сплитовый оставил у письменного стола полупустой рюкзак, многое повидавший за свою жизнь, уселся на скрипучий стул, мелко подрагивая от напряжения и тихой истерики. Развернув полученную сладость, он закинул ту в рот, всхлипывая, пока Серёжа опустился на сложенный диван напротив, мерно затягиваясь; пепел стряхивался в находившуюся на подлокотнике пепельницу, которую пора было давным-давно вытряхнуть, но его это, кажется, мало волновало. Белая майка, не плотно обтягивающая торс, нуждалась в стирке, будучи заляпанной странными пятнами, а чёрные спортивки покрывались опадающим с сигареты пеплом, пока их хозяин задумчиво выпускал дым в потолок. Курседов рассеяно осматривал черноволосого, вздрогнув при взгляде на руки — некрасивые сине-малиновые пятна укрыли левый сгиб локтя, будто бы пролитая неосторожно краска, разбавленная несколькими черноватыми точками в середине, обозначающими несходящие гематомы от регулярно вонзающейся в вену иглы. Тот выудил из кармана чёрную раскладушку «Самсунг», глянул на время и, быстро докуривая, затушил никотиновую палочку о другие бычки, наваленные в пепельницу. — Нравится?       Кир громко всхлипнул, кусая ребро ладони, наблюдая за держащим выгнутую ложку над зажигалкой Сергеем, со знанием дела плавящим беленький порошочек, что растекался желтоватой субстанцией по грязному алюминию, неприятно воняя. Солёная жидкость застыла у слёзных канальцев, начиная всасываться обратно при виде заполняющегося шприца, ещё мгновение — острый кончик тычется в истерзанную руку, находя пульсирующую вену, а черноволосый шипит от боли, медленно разжимая кулак, пока венозная кровь, смешиваясь с героином в прозрачном цилиндре, устремляется обратно в вену, разнося кайф по организму. Он смотрит за расслабляющимся Акумовым, истерически всхлипывает, не плача, пока страх окутывает с головы до ног, ибо он знает. Чужая рука скользит на член под штанами с бельём, сжимая, а Серёжа, хитро щурясь, лезет второй под майку, царапая соски, и стонет, пошло и несдержанно, распахивает тонкие обветренные губы, нарочито сексуально обводя их языком, ловит воздух через рот, выгибается и разводит ноги, оглаживает встающий член — прямо как те отчаявшиеся парни в фильмах, для которых он работал оператором, глядя на них через объектив чёрной камеры. Киру страшно, по-человечески жутко, он хочет сбежать отсюда, а не смотреть на обтекающий предъэякулятом член, влажно блестящий в свете настольной лампы, с подрагивающей головкой, по которой проходятся чужие пальцы, оттягивая крайнюю плоть. Он думает, что снова заплачет, но нет, слёзы будто бы испарились, осталось лишь необъятное чувство ужаса от осознания, чтó он сегодня делал. Акумов прикусывает нижнюю губу, выгибая брови, и так самозабвенно скользит по члену, словно сегодня ничего не произошло; прекращая играться с тёмными бусинками, он подносит левую руку ко рту, облизывая пальцы, начинает проталкивать их дальше, а травянистые глаза в наслаждении закатываются, пока язык с усилием обводит фаланги, надавливая на сочленения кончиком. Он развратно стонет, не обращая внимания на капающую вниз, на одежду, жидкость, вылизывая собственную ладонь, напоминая сплитовому себя несколькими часами ранее — так же послушно лизал чужую руку, упоённо захлёбываясь слюной, в перерывах шепча «папочка» человеку, который дёргал за кожаный ошейник на шее, плотно затянутый и врезающийся в тонкую кожу. Его били, много и с чувством, разукрашивая тело синяками и кровоподтёками, а затем вручили плётку в руки, заставляя измываться над совсем тощим парнем, громко рыдающим от боли на полу. Он хрипел, говоря, как Кир хорошо его наказывает, пока их «папочка» дрочил в стороне, приговаривая слова одобрения; в карих глазах не было ни слезинки, пока черная плётка действительно больно хлестала по спине, напротив, ему даже нравилось видеть страдание на чужом лице, хотелось сделать ещё больнее, пока парень покорно лизал ему ногу от лодыжки до колена, подставляясь под удары. — Кир, Кир… — Серёжа слабо зовёт его, щипая соски. — Шлюшка, раздевайся и иди ко мне. Ты хочешь, я знаю… — Курседов почему-то слушается, снимая одежду, хотя понимает, что не должен, свои долги он отрабатывает не перед оператором, а перед хозяином-барыгой порностудии, у которого он в ногах ползал, моля не убивать. Хорошая схема: сбывать наркоту, вводить в долги, а потом великодушно миловать за съёмки в фильмах для взрослых. Кир стоит почти полностью нагой перед бездумно глядящим черноволосым, что вылизывает его левый сгиб локтя, на котором красуется недавняя свежая гематома от иглы — впервые после таблеток попробовал героин, загоняя себя собственноручно на трап; чужая рука с отмирающими венами, надрачивающая текущий член, предрекает то, как будет выглядеть и его где-то через месяц. — М-м-м, придурок… Хочешь уколоться?       Курседов не хочет, правда не хочет, тогдашняя доза была ошибкой, он не хочет-не хочет-не хочет, однако всё равно опускается на колени, протягивая дрожащую от предвкушения руку, крепко стискивая ладонь в кулак. Серёжа сосредоточенно готовит новую порцию, оставив возбуждение в режиме стендбай, подогревая чётко отмеренное количество порошка, что набирается в баян. — Жизнь любишь?       Акумов смеётся вместе с сидящим перед ним парнем, что отрицательно мотает головой, и находит синеющую вену, протыкая её той же иглой, которой делал себе инъекцию ранее. Он ничем не болеет. Наверное.       Киру жарко и хорошо, абсолютно плевать на то, что укололся одним шприцом с человеком, которому сегодня стонал в объектив, трахая избитого худого парнишку, пока «папочка» обильно спускал ему на лицо, придушивая. Руки сами тянутся к рюкзаку за ошейником и плёткой, которые вновь понадобятся ему через пару дней, но сейчас кожаная атрибутика смотрится так правильно на чужой шее, пока черноволосый стягивает штаны и бельё, оставаясь в запачканной майке, на которой виднелись новые потёки от слюны, предъэякулята и пота; его спихивают с дивана на старый тонкий ковёр, дёргая за ошейник. — Блядина, ты хотел быть на месте того парня сегодня? — Высовывает язык, томно выдыхая. — Любишь, когда тебя бьют? — Акумов обслюнявливает натянутую цепочку, одобрительно стоная, и Кир чувствует, как дыхание перехватывает от непонятного восторга, расцветающего ядовитой розой в лёгких. Так завораживает, когда другой человек всем видом просит причинить ему боль, доставить как можно больше страданий в физическом и психологическом смысле. — Хочешь, чтобы я выебал тебя? — Да, да, хозяин, я очень хочу…       Кир с размаху отвешивает тому пощёчину, слушая довольный скулёж, и, дёргая на себя цепочку, бьёт по другой щеке, да так, что человек на полу на мгновение выходит в астрал от силы удара, закатывая глаза. Он ослабляет хватку, позволяя тому завалиться на спину, выгибаясь, а сам наступает на грудь, подтягивая ступню к самому подбородку. Ровные зубы с желтоватым налётом смыкаются на чёрной ткани, стягивая носок, затем нога меняется, и процедура повторяется вновь; травянистые глаза расширенными зрачками преданно смотрят на Курседова, выражая крайнюю степень собственноличного уничижения и низости, прося о всём сразу. Сплитовому только того и надо, он с превеликим удовольствием восседает на диване, одной рукой грубо насаживая давящегося Сергея на член, а другой опуская кончик плётки ему на спину, с наслаждением толкаясь в узкую глотку, ощущая нежные и мокрые стеночки вокруг ствола. Из очей внизу льются слёзы всё сильнее с каждым ударом, удовлетворяя перекрученную психику мучителя, а Кир тихонько посмеивается, ловя приход, пока белая сперма стекает по чужим губам. Вдруг он замечает руку, покрытую такой же субстанцией, и, быстро смекнув, что к чему, с ненавистью толкает черноволосого на пол ногой, придавливая ступнёй лопатки, опираясь всем весом на хрупкое тело под собой. — Я разрешал тебе кончать, тупая тварь? Настолько хорошо? — Под ним что-то неразборчиво отвечают, пока Курседов раздражённо пихает его ногой в бок, выбивая сдавленный вскрик. — И я по-твоему «шлюшка»? Да это ты грязная блядь, мечтающая о члене, посмотри, валяешься у меня в ногах, скулишь и рыдаешь, нуждающийся. — Он с усилием наматывает цепочку на ладонь, поднимая лежащего, хватает того за скулы и зло шипит. — Лицом в подушку, чтоб не смел трогать себя, понятно? — Серёжа быстро-быстро кивает, покачиваясь, а Кир даже в некоторой степени слишком резко пихает его на диван, придавливая шею к застиранному покрывалу, и, что-то кратко обдумывая, ослабляет хватку. — Будешь работать ртом, — в призывно раскрытые губы проталкиваются три пальца, начиная оглаживать внутреннюю поверхность щёк, а травянистые глаза закрываются. Акумов лижет усердно, обильно смачивает фаланги слюной, текущей по чужим предплечьям, негромко стонет и насаживается на них ещё больше, изнывая от вновь стоящего члена внизу, — сука, какой же ты бесстыдный, блять, тебе так нравится быть шлюхой? А с камерой стоял такой весь на похуях, типа, «не ебёт». Скажи, фантазировал, как я тебя оттрахаю и отпизжу? — Снова кивает, не прекращая довольно слюнявить чужую руку, но тут всё удовольствие обрывается, а его толкают обратно, как учили в университете, на вентральную часть тела, сходу вставляя три пальца. — Я тут подумал, а чего это я заморачиваюсь? Хочешь ведь, чтобы было больно? Значит, будет очень больно. — Черноволосый успевает лишь задушено ахнуть перед тем, как Кир натягивает его на член до упора, наваливаясь сверху, после же вгрызается в подушку, заглушая крик; глаза широко раскрываются от дикой боли, а тело напрягается в каждой мышце, неосознанно сопротивляясь. — Раком встал, быстро! — Тот не соображает, пытаясь понять слова над ухом, как спину прожигает косая волна жара от плётки. — Ещё быстрее!       Серёжа подтягивает слабеющие ноги, чувствуя, как член внутри начинает двигаться, периодически ударяя по простате, одаривая жутким экстазом, усиленным героином в разы. — Я твоя блядь, Кир, ничтожество, мразь… — Акумов не контролирует собственный поток слов, неосторожно выплёскивая наружу все примитивные эмоции, что лишь ещё больше льстят Киру. — Твой, твой, только твой…       Сплитовый отпускает цепочку, полностью переключаясь на плётку, с больным удовольствием разукрашивая спину и ягодицы под собой кровоподтёками, придурошно улыбаясь. Кажется, он порвал своего послушного мальчика, наблюдая за редкими капельками алой жидкости, стекающими по ногам, и в душе что-то горькое вспыхивает, но… Как же откровенно поебать, когда тот подмахивает бёдрами, продолжая унижать себя всё больше и больше. Киру кажется, что он — абсолютная власть, никто и пикнуть не смеет против его действий, а Серёжин удел — подвывать и молить о большей низости, упиваясь никчёмностью. Самая крепкая любовь, которая будет длиться до завтрашнего утра. Правда, никто из них ещё об этом не знает. — А ты жизнь любишь?       Сергей хрипло смеётся, когда чувствует сперму внутри и опадающий член, кончая следом, так и не прикоснувшись к нему. Кир откидывается на диван, расслабляясь, краем глаза замечая мелко дёргающегося человека рядом, что продолжает тихо хихикать, кусая наволочку. Неожиданно героин до невозможного придавливает, кружа голову, и сквозь противную сонливость до слуха доносится какой-то стук. Он засыпает, роняя на пол плётку, будучи предельно довольным собой — так хорошо, как сегодня, он себя ещё никогда не чувствовал, полное умиротворение, а рядом Акумов хаотично тычет иглу в вену, запрокидывая голову, — пальцы ног дрожат, становится холодно, но вещество гонит спасительное тепло по телу.

Которого, к сожалению, уже недостаточно.

      На следующее утро Кир с трудом разомкнул веки, поворачивая шею влево — Серёжа уткнулся в подлокотник и не двигался, чем-то снова воняло; из кухни сквозь коридор доносились адские крики петуха, которого, видимо, резали на завтрак и предстоящий обед. Курседов поёжился — он полностью раздетый, а в комнате при мартовской температуре за окном было не так уж и жарко. Интересно, а черноволосому не холодно? Подняв саднящую от вчерашней инъекции руку, он слабо толкнул его в плечо: — Серёж, не мёрзнешь? Я… Наверное, перестарался вчера… — Воспоминания ночи почему-то теперь вызывали отвращение и неприязнь — вправду жестоко обошёлся с Сергеем, пусть тот и просил, но собственные мысли тогда ужасали — отхуярил бы ещё жёстче. Его передёрнуло — это называется «садизм»? Возможные издевательства над покорным человеком приятно грели больную душу. — Эй, ты спишь? Эй…       Кир одёрнул руку, дико осматривая свой левый сгиб локтя, травмированный баяном, пока на него глядели стеклянные травянистые очи с застывшими зрачками и мрачными синяками. В уголке рта подсыхала мутно-белая густая пена. Если б Серёжа не подсел на полусинтетику, он бы сейчас, стоя в белом халате, грустно заключил, разводя над собой руками — передоз. Ничего необычного для таких, как он.

Курседов понял — внутри что-то проросло, разрывая лёгкие острыми шипами, забирая с этого момента навсегда возможность дышать полной грудью.

— Ну-у-у, что ж… С техникой обращаться умеешь? — Киру всунули чёрное устройство со штативом. — Впрочем, у меня есть человечек, он тебя научит. Пока нужно смонтировать отснятый Серёгой материал за прошлую неделю, там, где ты, кстати. — Мужчина усмехнулся, отпивая вино. — У тебя в распоряжении его компьютер, там уже точно разберёшься. Ну, повырезать разную лабуду, цвет настроить, логотип и заставку вставить. Короче, знаком с такими вещами? — Кивок головой. — Отлично. Давай на первый раз четыре дня и вот это вот успокоительное. Справишься?       В ответ снова кивнули, укладывая в кармашек разовую небольшую дозу героина.       После, сидя в сто пятнадцатой комнате за письменным столом, он сначала не мог найти, куда же Серёжа закинул материал с ним, пролистав всю папку с названием «Геи. Первичные записи». Тут в голову пришло глянуть в последние добавленные файлы — на весь экран развернулось видео, где Кира и другого человека обманчиво ласково гладил по голове «папочка». Он грустно окинул ещё нормально выглядевшего щуплого паренька, закрывая проигрыватель. Итак, где же этот шедевр? Путь файла… Диск «D», «Работа», папка «Первичные записи», папка…       Ах, вот оно что. То-то пацан был подозрительно мелким и странным.       Кир уткнулся в сложенные руки, ощущая горькие слёзы отвращения и желания побыстрее уколоться.       Словно бездушная тварь. Последняя мразота.       Он не простит себе. Никогда.       Смерть стоит того, чтобы жить. В его случае — да.       Ему не хватит сил и решимости убить себя напрямую — поэтому уж лучше он сдохнет в совсем скором времени от наркоты, кончаясь в муках неостанавливающейся ломки здесь, на диване, роняя солёную жидкость, стекающую по загнивающим венам.

…папка «ЦП. 14-16».