Обещание

Ты обещал вернуться. Ты отвечал на каждое моё письмо, на каждый лепесток гербария что я складывал в конверт. Оставлял след от своих губ на ответных письмах, давал поцеловать тебя так, на расстоянии в тысячи километров от меня, от дома, где я отчаянно жду тебя с победой. Живым. Любым, но живым. Даже если война лишит тебя чего-то, обезобразит твоё лицо, отнимет рассудок, я буду ждать тебя чтобы принять в свои объятия. Только вернись живым, даже если не сможешь слышать мой голос, видеть меня или улыбаться, если не сможешь подойти или обнять. Не важно. Вернись. Ксено молчал, но в его голове было как никогда громко. Всё падало из рук, ноги казались ватными и могли повести лишь до порога дома, окликнуть проходящего мимо почтальона и, вновь тяжело вздохнув, опустить мужчину на землю. Писем не было. Ни одного. А новости с фронта всё мрачнее. Русские стремительно шли на Берлин и едва ли кто-то был способен предотвратить это. Германия уже проиграла, лишь желает отдать победу с достоинством, не опуская колени до последнего. Зная Стенли, тот наверняка предпочтёт смерть. И это пугало. Ксено хочет встретиться с живым солдатом, а не с мёртвым героем, хочет теплоты, что потерял уже как шесть лет назад, хочет простого человеческого счастья с тем, кто дороже всего на свете. И неизвестность пугала, даже больше чем жестокий факт. Что сейчас со Снайдером? В чем причины безответных писем? Он ранен? Или же погиб? Или письма попросту не доходят до него? А может он не хочет отвечать? Может встретил милую медсестру и остался с ней? Прочь из головы. Прочь, похоронка, прочь девчонка, Стенли просто не может. Он читает и улыбается себе, берет винтовку и ведёт отряд дальше, в бой, откуда обязательно выйдет целым.

***

И все же, одним августовским вечером на пороге оказывается небольшой конверт. Ксено замечает его не сразу, лишь когда возвращается домой из города. Хватает письмо и забегает в дом, судорожно открывая по пути. Ему плевать на упавшие на землю овощи, плевать что скоро будет дождь, самое ценное в его руках, так давно желанное и успокаивающее. Красивым почерком подписанное на обороте "От: Стенли Снайдера. Кому: Ксено Хьюстону Уингфилду." Распечатав, первым что видит Ксено, небольшой след от губ на листе. Любимая помада давно служила военному как чернила для любовной печати, и каждый раз эта самая печать была разной. Иногда размашистой, словно послание приложили к губам надолго и придавили, иногда едва видной и тонкой, словно быстрый утренний поцелуй, иногда страстной, широкой и частой, образуя цепочку из двух и трех следов. "Пускай мои поцелуи будут с тобой, пока губы покрывает сажа и пыль". На этом письме поцелуй был скромным, но чистого кораллового цвета, без чёрных крупинок и грязи на листе. Значит из тыла. Значит все же был ранен. Но ожидания не оправдались, к счастью Ксено. Небольшое письмо гласила также о немногом. "Война заканчивается, нам больше нечего бояться. Эти дни были слишком тяжёлыми чтобы ответить. Скоро буду дома, Ксено." Скоро будет дома... Насколько скоро? Завтра? Через неделю? Месяц? Откуда Стенли пишет это? Насколько далеко он сейчас? Так много вопросов, ответить на которые может один только Господь. Но в этой войне он был не на их стороне, да и его голос давно затих в сердце. Ксено будет ждать каждый день, начинать свой день так, словно именно сегодня вернётся Снайдер.

***

Эти двое, кем они были друг другу и кто они отдельно. Школьный учитель и солдат, два друга детства. Один мечтал о мире и будущем, мечтал о удобной связи, транспорте, знаниях, другой стругал из веток ружья и устраивал войнушки, читал книги о полководцах, слушал речи фюрера и мечтал о верхе немецкой нации. Один стремился к знаниям, другой к силе, первый верил в равенство народа, другой в превосходство арийцев. Стенли, в прочем, за то и полюбили и приняли в рядах в качестве standartenführer . Снайдер был вылитым идеалом, признанным верхушкой образцовым. Светловолосый, с белой, чуть розоватой кожей, голубоглазый, стройный и высокий, крепкий телом и духом, интеллектуально развит и из хорошей чистой по крови немецкой семьи. Сокровище для пропаганды антисемитизма и нацизма, и без того цветущих в стране. К тому же, юноша был патриотом и крайне способным на фронте, чистый самородок. Единственным недостатком Стенли были его чувства. И Ксено. Такой простой, но, вместе с тем, необъяснимо сложный. Талант и способности этого юноши в науке могли бы принести Германии сотни преимуществ, десятки новых патентов и военной мощи. Оба знали это, и молчали. Стенли потому что не хотел ввязывать в войну Ксено, тот же потому что верил любимому, что место его здесь, в их небольшой мастерской. Это было правильное решение, однозначно. Их общий дом стоял поодаль от небольшой деревушки, из окна открывался вид на небольшой садик, чуть дальше конюшня с парой жеребцов. А там... холмы и редкие деревья, медленные реки и высокая трава, в которой хочется лежать, смотреть в небо, мягко улыбаться и по детски держаться за руки. Где хочется бежать крича во все горло, кружиться в танце и целоваться под звёздами, мягко качаясь на качелях под песни сверчков и тихое фырканье коней.

***

– Война, Ксено. Я не могу оставаться дома, пойми же. – Разве я не понимаю? Мне понятно достаточно чтобы не отпускать тебя. Даже если придётся связать меня, я не отойду. – Что за ребячество... Это неизбежно. Это действительно неизбежно. Стенли уйдёт. Для него ведь родина дороже, верно? Даже если дело в другом, Хьюстон сделает все чтобы вернуть любимого домой целым. Всё, на что способны его руки и голова. – Эта винтовка сохранит тебе жизнь. Пожалуйста, используй её, а не те что выдадут, если в принципе выдадут. Подойдут стандартные патроны, она более прочная и скорострельная. Главное не забывай чистить. А это... форма рукояти должна идеально лечь тебе в ладонь. Этим ножом будет удобно пользоваться. – Гравировка с твоим именем. Боишься что я забуду тебя? Стенли скромно усмехается, забирая оба изделия. Нож убирает на пояс, винтовку вешает на плечо. – Считай, что так. Я буду с тобой в твоём оружии. И если что-то случится с тобой, со мной непременно тоже. Да. Это наверняка поможет. У мёртвого заберут оружие. У Стенли заберут Ксено, а это недопустимо. – Я вернусь. С победой или без, и мы обязательно поженимся. – Тогда поторопись домой mein held .

***

По слухам, именно сегодня прибудет поезд с военными. Как и положено, будет и большая часть встречающих, будь то жены, братья или сестры, старые отцы, а может уже и дети. Каждый из них надеялся вновь увидеть дорогого сердцу живым, но и каждый готовился к худшему, строя скорбящие гримасы в пути к вокзалу, заведомо сжимал платок в руках, вытирал слёзы. Это страх, самый настоящий, разрывающий внутренности каждого первого. Но Ксено был исключением. Свежее письмо пахло крепкими духами Стенли, а почерк, ровный и чуть угловатый, точно был его, как и след помады, на этот раз оставленный нетронутым. Учёный поцелует тёплые и живые, совсем скоро, стоит только заскрепеть тормозящему составу. Из окон мало кто махал. Уже сентябрь, Берлин пал, фюрер мёртв. Мало было радости в глазах и тогда, когда распахнулись двери вагонов. Но стоило каждому найти своего человека, словно тлеющие огни, вспыхивали как от пороха взгляды, заливались слезами долгожданной встречи. Провал или нет, сейчас это позади, а что будет после узнается со временем, сейчас каждого заботили лишь крепкие объятия и поцелуи. Стенли выходит из поезда неторопливо. Принимая помощь от товарища и держась за руку того. Закрывает за собой дверь, давая понять, что вагон пуст, и оглядывается по сторонам. Он был таким же как и все, потухшим и уставшим, хотя и старался держаться как и прежде, гордо подняв чуть покрытый щетиной подбородок и ровняя спину. На мужчине был его костюм, чистый, со сверкающими знаками отличия и медалями, в начищенных сапогах и фуражке с орлом, в руках Стенли держал трость и пару тройку конвертов. Вторые он поднял высоко вверх, привлекая внимание не нашедших своих мужчин, и, собрав вокруг с десяток человек, громко прочёл фамилии. – ...Погиб седьмого мая. Погиб седьмого мая. Погиб двенадцатого апреля... Похоронки и солдатские жетоны. Каждая фамилия поднимала в толпе болезненный вой, прерывать который никто не решался. В этом не было нужды. Пускай эта дама отпустит свою боль, пускай услышит что её сын ушёл героем, как настоящий солдат. Пускай... хотя её это никогда не утешит. Стенли понимал. И всё чего он боялся, так это позволить Ксено оказаться на месте одной из тех кто стоял перед ним. Ксено. Где Ксено? Почему он все ещё не в объятиях? Ксено забыл о нём? Он зол что не было писем? Нет. Наверняка он просто ищет вагон, никак иначе. Это ведь Ксено, верно? Стенли лишь на мгновение увидел того меж толпы, но не понимал почему он сторонится. Хотя все же понял, когда в руках оказывается последний конверт. Кратко читая адресата, Standartenführer оставляет последнее в руках пожилой женщины и, прихрамывая, делает шаги в сторону Уингфилда. Тот же спешит навстречу, позволяя себе сменить шаг бегом до тех пор, пока не цепляет руки в замок на чужой спине. – Я ждал тебя чертовски долго. – Прости за это. Снайдер отпускает трость давая ей упасть позади, аккуратно берётся за плечи, давая себе взглянуть в лицо напротив. Такой же. Румяный и аккуратный, по прежнему молодой и бесконечно красивый, с тёмными глазами, ныне отчаянно блестящими от текущих слез. Ксено смотрит в ответ. Совсем другой. Чуть загоревший, с парой шрамов и царапин на лице, с маленькими морщинками на лбу и бесконечно глубоким голубым взглядом, вновь зажженным встречей. Без слез, лишь с лёгкой улыбкой, скоро исчезающей у чужих губ в поцелуе.

***

Путь до дома оба провели в тишине. Машина торопливо ехала до дома, чуть сотрясаясь на кочках, выруливала с шумных улиц на жилые, выехала из города, отправляясь вдоль ещё невспаханных полей подсолнечника и пшеницы. Стенли отдыхал, расслабленно откинувшись на спинку переднего кресла, одну ладонь уложил на колени Ксено, чуть придерживая, а сам смотрит в окно, наблюдая как сменяется природа, ждал знакомых мест, хотя и без того каждое деревце было ему узнаваемым. Снайдер дома, как же давно он хотел оказаться здесь, как и прежде, в мире и покое, слушая чуть сбивчивое радио и звуки мотора, слушая голос Уингфилда, тихо напевающего мелодию себе под нос. За шесть лет много чего успело измениться, хотя Ксено и старался сохранить все как прежде. Высокий забор оброс плющом, а уютная беседка во дворе зеленым виноградом, клумбы все ещё цвели наперебой, закрывая собою серую землю. Появился небольшой огород, хозяйства на котором едва ли хватит чтобы прокормить и одного, но учёный принимал его за терапию, способ отвлечься от волнений, работающий на ура. Плодовые деревья были обстрижены и уже собраны, часть фруктов была закатана по банкам и убрана прочь к зиме. Оба жеребца свободно гуляли по свежей траве и отдыхали, пока лёгкий ветерок теребил их ухоженные гривы. – Мне помогал Генри. Всё же, вести хозяйство в одиночку довольно трудно. – Больше тебе не понадобится посторонняя помощь. Я всё сделаю. Стенли опускает чемодан на пороге, ожидая когда Ксено откроет дверь внутрь. Тот резво вставляет и проворачивает ключ, приподнимает полупрозрачную ткань чтобы Стен мог удобно пройти внутрь. – Я хочу чтобы ты отдохнул. Хотя-бы немного, пару недель. Дела найдутся всегда, поверь. Стоило перейти через порог, на уголках глаз Стенли появляются несколько едва заметных слезинок. Тёплый свет из окон мягко заполнял деревянную гостиную, падал на пару уже забытых кресел и небольшой журнальный столик, на свежие цветы, касался заставленного фотографиями камина и широкого зеркала подаль. Ковёр успел чуть выцвесть, хотя, возможно, дело просто в яркости воспоминаний. Учёный опускается на одно колено и тянется к чужим сапогам, помогая расшнуровать те и снять, придерживает за руку ведя к кухне и подставляет стул, чтобы не утруждать. Он ничего не спрашивал, но заведомо помогает во всем, даже излишне. Смущает, заставляя чувствовать себя одновременно беспомощным и любимым. К возвращению готовились со вкусом, уделяя внимание вкусам. Едва ли на фронте был выбор чем питаться, а порадовать так горячо любимым... Ксено мог и хотел. Тыквенный суп аккуратно оказывается перед standartenführer вместе со свежей булочкой, салат из свежих овощей мужчина нарезает уже сейчас, посыпает специями и ставит рядом. Заваривает некрепкий кофе и присаживается напротив. – Через неделю поедем расписываться. – Не много ли ждать? Завтра. Не много ли? О, Снайдер, неделя это ничто. Но нетерпеливость можно понять, хотя Ксено и не соглашается. – Через неделю. Я уже записал нас к этой дате. Пока меня беспокоит твоя нога, не хочу чтобы ты перенапрягался. – Я могу ходить с тростью. Но я не буду настаивать. Если ты считаешь что так будет лучше, у меня нет поводов сомневаться. – Именно так. К тому же, мы все ещё не купили кольца. Военный качает головой, но отвечает не сразу, только лишь когда показалось дно тарелки. – Они есть. Если принесёшь чемодан, я покажу тебе. На губах Ксено появляется лёгкая улыбка, но взгляд так и отвечает "не сейчас". Не сейчас, Стенли, не сейчас. Побудь здесь, дай свои ладони. Позволь улыбнуться как прежде и забыть о шестилетней пропасти, позволь говорить глупости и касаться как последний раз. Позволь чтобы всё было как прежде, отпусти свои опасения и страхи. Пожалуйста, Стен. – Тогда я хочу осмотреть дом и искупаться. Поможешь мне? Конечно Хьюстон поможет. Уберёт со стола после обеда, и, придерживая под руку, поведёт по всем комнатам, давая убедиться что всё осталось как прежде. Разве что добавилось растений, но это было приятным дополнением, ничего и не сказать. – Я убрал пару табуретов из большой комнаты. Думаю, их стоит починить позже, или разобрать для камина. Пару раз приезжала твоя мама, на прошлое Рождество она подарила ковёр нам в спальню, а ещё раньше чайный набор. Правда, я убрал его чтобы не мешался. – Почему она не приехала встречать меня? Или она не знает? – Я отправил письмо. Думаю, она будет здесь как только получит его. Знаешь ведь, расстояние не маленькое... Осмотрев предпоследнюю комнату, наступает черёд спальни. Стенли задерживается у высокой двери на долю секунды, боясь что-то не узнать. Но действительно, как было, так и осталось. Обещанный ковёр лежал под ногами, старинный шкаф был плотно закрыт, кровать находилась по центру, все та же, со слегка потрескавшейся спинкой. Нежно голубое постельное бельё было сменено перед приездом и ровно лежало по всему матрасу. На маленьком туалетном столике стоял парфюм и пару каких-то инструментов. Парфюм. Действительно. Этот сладкий аромат преследовал с самого автомобиля. Сейчас он почувствовался особенно сильно, а стоило наклониться к Ксено, как и вовсе бил в нос. Приятно. – Иди пока в ванну, я принесу твоё полотенце.

***

Весь в шрамах и ссадинах, Стенли казался избитым и слабым. Его больная нога была плотно перебинтована, скрывая уже почти затянувшийся след ранения. Все казалось не таким уж и плохим, если сравнивать. Ноги и руки на месте и скоро будут работать как следует, слух острый, зрение в норме, аппетит на месте, целый. Набирая в ковш воды, Ксено аккуратно льёт ту на намыленную им же спину, проводит рукой по коже, помогая стекать лишнему вниз, вспенивает волосы, тщательно проходясь пальцами у корней, мягко проходит станком по щекам и подбородку, убирая жесткую щетину. Набрасывает полотенце на плечи и уводит к кровати, где уже лежит готовая чистая одежда. – Я справлюсь, Ксено. Тебе не обязательно помогать мне на каждом шагу. – Ничего страшного не случится. Пока я могу что-то сделать, я сделаю это для тебя. Наматывая новые бинты отвечал Ксено. Затянув плотный узел, мужчина наконец присаживается рядом. Тяжело вздыхает и оглядывается к окну. Скоро закат. День прошёл слишком быстро. – Я скучал, Стен. "Я тоже... я тоже скучал." – Раз так, почему бы тебе не обнять меня? Действительно. К чему эта робость? Это ведь Стенли, тот, кому позволено видеть всё что на душе, тот, с кем он делит одни чувства и мысли. Ксено не медлит, тянется в объятия, такие крепкие и нежные каких не доводилось чувствать последние года. Прячется лицом к чужому плечу и срывается на плач. Он не был таким как у женщин с вокзала, это была не скорбь. Это было чистое счастье, собравшееся в один комок и не знающее как проявить себя иначе. Он плакал о любви, о томительном ожидании и радости встречи, Ксено был искренен до кончиков пальцев. Снайдер обнимал в ответ, хлопал по спине и шептал все несказанное и ненаписанное, мягко целовал в горячие щеки и чувствовал как намокают собственные, как начинают болеть глаза. Всё хорошо, Ксено. Всё хорошо, Стенли. Здесь, далеко от войн и политических распрей, на чистых зелёных холмах, кем бы мы ни были, чьей не стала бы наша земля, мы будем рядом.