Даже космонавты

      Юпитер и Сатурн отделяют семьсот тридцать миллионов километров.       Вертин и Сонетто — даже больше.       Но у Сонетто дома всегда что-то напоминает о Вертин: гладкий камушек на подоконнике, вазочка с ирисками в бумажной обертке, стопки газет. Камушек нагревается на подоконнике в солнечные дни, впитывает тепло, словно губка, а потом всю ночь остается теплым и приятным, лишь под утро становясь прохладным. Ириски, будь они прокляты, липкие и всегда почему-то полурасплавленные, прилипают к оберткам намертво, из-за чего их приходится класть в рот прямо с оторванными кусочками бумаги. Во рту ириски всегда превращаются в еще более вязкую и липкую субстанцию. Они налипают на зубы, и сладость остается на языке еще на целый день. Газеты не всегда актуальные, дешевые. Качество печати оставляет желать лучшего, поэтому иногда чернила текста смазываются прямо во время чтения, остаются на пальцах и оставляют отпечатки на всем, до чего дотронешься. Сладость и чернила остаются с Сонетто на весь день, даже если она почистит зубы и наденет белоснежные перчатки.       Вертин не вернется за этими вещами. Сонетто мысленно складывает их в свою собственную галлерею искусств, бережно смахивая с них пыль.       Вертин не вернется за этими вещами. Вертин вообще редко за чем-то возвращается: прошлое есть прошлое, пусть оно останется там навеки. Вертин не возвращается, не оглядывается назад, падает и снова поднимается просто ради того, чтобы встретить новый день, новую ночь, новый час. Всегда вперед-вперед-вперед, через боль и слезы, через потери и смерть. Она не проверяет, следует ли кто-нибудь за ней, а просто шагает, перебирает ногами, пока позади нее плетутся люди: кого-то Вертин спасла, кому-то нечего терять, а кто-то был очарован бесконечным полетом космического корабля со свободой в качестве ориентира.       — Мне кажется, что когда-нибудь я потрогаю горизонт руками, — сказала Вертин.       — Горизонта нельзя даже достичь, — Сонетто ответила, держа зонтик в руках, вглядываясь в блестящие на солнце капли. По лучшим традициям классики, она видит в них звезды.       — Ты просто не пробовала, — легко отвечает Вертин, не оглядываясь на собеседницу. Сонетто не уверена, думает ли Вертин о дожде прямо сейчас, но вполне возможно, что она рассмотрит в этих каплях целые галактики. Вертин выходит из-под зонта, ловит капли ладонями и слегка улыбается.       Сонетто остается стоять чуть позади, крепко сжимая деревянную ручку зонта ландонью в белой перчатке. Звездный ветер стремительно сносит ее за горизонт событий.       Юпитер и Сатурн отделяют семсот тридцать миллионов километров.       Но потом Вертин поворачивается к Сонетто лицом, скидывая с себя шляпу, и ослепительно улыбается. Солнце играет лучами на ее серых влажных волосах, и вот так, повернувшись спиной к горизонту, Вертин выглядит почти ангельски. Она протягивает руку, испачканную утренними газетами, а вокруг все пестрит и переливается.       — Пойдем, — слышится мягкий голос, — я покажу его и тебе.       Сонетто опускает зонт.       Юпитер и Сатурн отделяют семьсот тридцать миллионов километров.       И тем не менее раз в двадцать лет они догоняют друг друга.