Откажи мне в валентинке

Я люблю Сигму. Это как-то получилось само собой. Просто я знал, что вот он – это тот, кого я люблю. Не спрашивайте, пожалуйста, в чём заключается эта любовь. Потому что я по-любому вам не отвечу или отвечу нечестно. А нечестно я отвечать не хочу. Грешно это – врать, на самом деле. Но, знаете, я много вру. Это, конечно, получается, случайно и ненамеренно, но всё же вру. И за это сам себя порой ненавижу донельзя. Вот спросит мать моя: ел ли ты что на обед, Коленька? А я и говорю: конечно, маменька, как же иначе? Ну это, знаете, даже смешно. Потому что «маменька» – это обращение смешное. А я всегда говорю так. Хоть и на дворе уж давно не ходят лошади в экипажах и девицы в пышных платьях появляются только на какие-то особо странные мероприятия. Свадьба там... Ну, не важно. Я живу в двадцать первом веке и радуюсь жизни. Почему радуюсь? Потому что другие в обыкновении своём не рады жить во время сегодняшнего дня, да и не рады жить вообще... Не все, конечно. Я же не хочу принципиально относиться к людям, которые не хотят жить или хотят жить безрадостно. Кстати, слово «хотят» тут не уместно. Ибо хотеть в этом случае абсолютно точно нельзя. Можно только стремиться. И за это стремление к безинтересной жизни те люди получают от меня целый вагон почтения. Потому что я бы так не смог. Иногда мне кажется, к слову, что жить не во вред своему психическому состоянию я могу лишь тогда, когда происходят события какие-либо совсем из ряда вон. Взрыв, землетрясение, цунами, там... Нет, я не настолько жесток. И да, сейчас я не серьёзен. Ведь я говорил в самом начале, что много вру? Но вы мне, конечно, не поверили. Вы молодцы. Но что, если я скажу, что я действительно готов сотворить все эти вещи, чтобы жизнь моя была насыщенной, интересной и увлекательной? Что, если я скажу, что хоть сейчас могу достать из рюкзака зажигалку, выйти во двор и взорвать бензобак директорской бмв? Зачем, спросите вы. А в ответ получите: я так захотел. Эгоистично, так ведь? Директор лишится своей любимой машины, а я потешу зато свои глазки. — Коль, что ты там в окне высматриваешь, м? Ох, да! Точно-точно! Я ведь забыл, с чего начал повествование. Вечно со мной так: начинаю одно, а заканчиваю другим. Рисовал я самолёт, а получилась Татьяна Ларина. Или как её там? Опять забыл, в общем. — О, Сигмулечка, здравствуй, привет, я так рад тебя видеть! – я буквально налетел на этого паренька, совсем на немного ниже меня, но сьëжившегося от этого знатно. Всегда он так делает. Скромник. Пора бы привыкнуть уж. Я его каждую встречу обнимаю, а он всё такой же. Ну не милота разве? — Коля, ты поприветствовал меня три раза. Не слишком ли много для одного меня? – проворчал он, нахмурив светлые брови. Я его отпустил из объятий. Хватит с него приветствий, правда. А то ж обычные люди не привычны к вещам, которых наваливается разом слишком много. Например, ко мне. Нет, я серьёзно. Кто бы ко мне ни обратился, все говорят, что я слишком много занимаю пространства. И это не потому, что я большой! Просто область моего распространения на мир вокруг почти необъятна. Такой вот я: если появлюсь, то появлюсь везде и всегда с наивысшими показателями въедливости. Что, вы не слышали о таких показателях? Как же так!.. — Прости, Сигма, я как тебя вижу, так у меня башка в караганду едет, – ну да, я романтик, и что вы мне сделаете? — Она у тебя всегда там и находится, гений, – боже, он даже огрызается на меня слишком мило! Ну, как такое чудо не любить? Он же прекрасен! Я как бы смешанно улыбаюсь и посмеиваюсь. Надо же показать ему хоть когда-нибудь, что я не такой ужасный и вообще-то даже иногда адекватный. Он, конечно, мне не верит. Скептически блестит сиреневыми глазами. — Так ты не ответил. Что там в окне-то? – Сигма поставил коленку на крытую поверхность батареи и ладонь на подоконник, чтобы удобнее было разглядывать окрестности хмурого школьного двора. Совсем обычные, ничем не примечательные окрестности ещё зимнего двора... — Да так, ничего, собственно, – тоже подхожу ближе, отворачиваюсь от окна и облокачиваюсь спиной на подоконник. – Просто думал, что мне будет, если я подожгу машину директора. Сигма опупело выпучивает глаза да в шоке смотрит на меня, мол, как я смею о таком даже думать. А от скуки, извините, что только думать не будешь. — Сигмушка, ну я же в шутку! – говорю я, махая перед собой руками, якобы отказываясь от своих слов. — На первое апреля будешь шутить, – слез он с батареи и деловито зашагал прочь от меня по коридору, где к концу учебного дня уже почти что не осталось никаких учеников. А те, что остались, сидели, в основном, по кабинетам да по туалетам. Проще говоря, идиллия! Но без идиллии в моей душе. Потому что любая чувствующая душа и есть ничто иное, как хаос. Да, я забыл, какой сегодня день... Усмехнувшись чуть более резко, чем всегда, и вызвав этим настороженную реакцию моего предмета обожания, я пошарил в карманах брюк в поисках кое-какой очень важной вещи. Так, так, где оно? Неужели я не взял или даже потерял? Нет, такого не может быть. Наверное, в рюкзаке. Я стал вывëртывать всё содержимое моего школьного рюкзака вверх дном, в попытке всё же это найти. Сигма насторожился и чуть отодвинулся в сторону, подальше. Ведь кто меня знает, да? Улыбнувшись ещё шире, я всё же достал из самых закромов и закулисий небольшую бумажку, сложенную пополам и вырезанную сердечком. Помялась, зараза! Но и так ничего, вполне симпатично. Сигма покрутил в руках немного пострадавшую от легкомыслия своего создателя валентинку. Открыл, прочитал текст. — Это что, любительский пересказ «Евгения Онегина»? – он, видно, не понял, как следует, что это за вещь такая и для чего я ему её отдал. — Это валентинка с признанием в любви, Сигмушка! – хохочу я, чуть ли не сгибаясь пополам. Ну а что? Мне смешно. Потому что мне радостно. А радостно мне оттого, что даже в этом скептицизме и уже ясном отказе я видел милые мне и дорогие черты. Да, я не могу жить без таких обычных людей, как Сигма. Я задыхаюсь от себя самого. А с людьми свободнее: есть для кого творить всякие дела (те самые, из ряда вон). Поэтому я и признался в чувствах. Ну а что? Этот человек всегда очень мило реагирует на каждый мой поступок. Спасибо ему за то, что ещё не послал меня в пешее эротическое, как остальные. Спасибо ему за то, что он всё ещё рядом со мной. Спасибо за... за всё спасибо. Ну правда. Я выражаю тебе благодарность и вместе с ней любовь. — А, да? – так, будто до него только дошло, ответил Сигма и, ещё раз рассмотрев валентинку, с бóльшим усердием выражая скептицизм, положил бумажку в карман брюк-клëш. И сложил при этом руки на груди, спрашивая, мол, что-то, может, ещё сказать хочешь? А я сказать хотел. — Э-эй, Сигмулечка, как же ответ? – не сочтите меня навязчивым сейчас на фоне моей навязчивости в других случаях. Мне просто жизненно необходимо было услышать эту чуть раздражённую и немного смущëнную (потому что это всё же чувства) фразу «Прости, я тебя не люблю» из уст этого паренька. Какого же было моё удивление, когда... — А ответ, – Сигма подошёл ко мне ближе (чего он почти никогда себе не позволял) и ткнул своим изящным пальчиком мне в чёрно-белую жилетку. А потом ещё и произнёс так, знаете, сладко-сладко: – ответ скажу я после всех уроков. У тебя же тоже последний и восьмым уроком дополнительное занятие? Значит, после него встречаемся на заднем дворе школы, – он немного помолчал, сощуренными прелестными глазами прожигая во мне пламя интереса, – Нет, не на заднем. Безлюднее будет у забора за магазином. Там определённо лучше. Ох, это что же, у меня есть шанс? Шанс на взаимные чувства? Взаимную любовь? Боже, это что же, я счастливый человек? Кажется, у меня горят щёки и сердце. Ну да и пусть себе горят. Пусть вообще сгорят к чертям! Я и без них счастлив! — Сигма! Тебя зовут в учит-... Позади Сигмы появился какой-то паренёк со смольными волосами по плечи. Симпатичный, одноклассник Сигмы, отличник с параллели. Это все мои сведения о нём. Я даже имени толком не знаю... Кажется, Фёдор. А может, и Андрей. Нет, всё же Фёдор. Чернявый юноша, очень смутившись тем, что помешал явно важному и личному диалогу, отвернулся в сторону и собрался уже было пойти обратно, не решаясь мешать двум стоящим слишком уж близко людям в День святого Валентина. Понятно, что он подумал. Даже льстит. Хоть с Сигмой у нас так и так бы ничего не было. Но я бы не отказался... — О, Фёдор, я как раз туда и собирался, – Сигма поменял дразняще-недоступное выражение лица на серьёзное и милое (у него всегда так отчего-то получалось: милое, потому что серьёзное). — Да нет, учитель может подождать, это не срочно, – Фёдор (я всё ещё пытаюсь вспомнить его по фамилии) случайно глянул на меня и тут же снова отвёл взгляд, будто бы обжëгшись. И почему у него такое странное выражение лица? Вроде и покерфейс, да какой-то грустный. Даже жаль. Вдруг ему валентинки никакой сегодня не досталось? Ой, точно, Достоевский! Вспомнил, наконец. Фёдор Достоевский. — Да? Ну, тогда ладно, пойдём в класс, – и Сигма, взмахнув своими донельзя длинными и вполовину крашенными в сиреневый волосами, последний раз глянул на меня и, ухватив Фёдора за предплечье, потащил его куда-то за собой. Что могу сказать я насчёт этого? А ничего. Буду ждать, как верный пёс, назначенного времени.

***

— Фёдор. Мы друзья? — Теоретически. — Друзья друг другу доверять должны? — В разумных пределах. — Эй, да не будь занудой! – Сигма стоял напротив парня с чёрным каре, сложив на груди руки, которые в этот момент было абсолютно некуда деть. Немного нервное состояние. И это, в целом, нормально для таких ситуаций. – Знаешь, – его двухцветные волосы красиво отражали свет тёплого февральского солнца, падающий сквозь окно в глухом коридорчике. Этот свет создавал подобие ореола или нимба. Святой мальчик, – я тут кое-что получил от кое-кого. Сигма достал из кармана покоцаный листок бумаги, вырезанный неаккуратно, но зато видно, что старательно. — Меня попросили это тебе передать. Достоевский смотрел на валентинку заинтересованно и даже как-то зачарованно. Аккуратно раскрыв подобие конверта он прочёл написанные корявым строки. «Красиво пишет. Жаль, не для меня». Фёдор поднял казавшиеся уставшими глаза на Сигму, который от нервов уже начал постукивать пальцами по подоконнику, на который успел усесться. — Я же знаю, для какого Онегина это письмо, Сигма, – парень горько усмехнулся и последовал примеру друга, усаживаясь рядом на подоконник. – А ещё что-то про доверие втираешь. Сигма сидел согнувшись, обхватив руками голову и слегка качаясь. Со стороны он выглядел как мученик, да и на самом деле он мучился. Было невыносимо осознавать, что придётся подставить двух лучших друзей. Предавать он никого не хотел. Это выходило за пределы его жизненных принципов. Но по-другому бы пришлось врать и страдать. А это, наверное, хуже, небольшого предательства, за которым не стоит чего-то сильно уж коварного. Во всяком случае, так он считал. Двухцветные волосы, нависшие было шатром над его лицом, взметнулись ввысь вместе с отклонившимся назад парнем, являя свету обеспокоенное, но несмотря на это – решительное выражение. Сигма взял за плечо Фёдора, смотря так, будто что-то выпрашивая. — Федь, послушай, – сирень его глаз отразилась солнечными бликами, точно как предвестие скорой весны, – я знал, что ты мне ни за что не поверишь. Но прошу, сделай так, будто бы ты мне поверил. Ты же знаешь, я не люблю Гоголя. С ним оставаться – себе дороже. Я не хочу иметь с ним никаких сношений, кроме дружбы. Друг он интересный, это правда. Но любить – это слишком серьёзно. Я так не смогу. Если ты сейчас сделаешь вид, будто поверил мне, то Николай поймёт, какая я на самом деле сволочь, и похоронит ко мне все чувства. А у тебя появится шанс. Ты ведь на самом деле его любишь. Если он полюбит тебя, то всё будет более чем замечательно! Он закончил свою эмоциональную тираду и облегчённо выдохнул от того, что смог выговориться. — А о чувствах Николая ты не подумал? – Достоевский перевёл взгляд с Сигмы на окно. Там совершенно радостно освещались мягко-жëлтым серо-мрачные архитектурные виды. Юноша с цветными волосами разжал пальцы, от эмоций всё ещё снимавшие чужое плечо, и будто от удара отшатнулся. Впрочем, быстро взял себя в руки. — Чувства? Думаешь, Коля меня взаправду любит, что ли? – он коротко усмехнулся. – Это бред. Николай, если и полюбит, то несерьёзно. Он не сможет кого-либо любить с таким отношением к жизни. — А что, если может? Ведь ты наверняка всё равно не знаешь, – Фёдор улыбнулся какой-то странной и загадочной улыбкой. Вот всегда она Сигме отчего-то не нравилась. От одного вида хотелось как-то сжаться и спрятаться. Такое ощущение и с Гоголем у него было. «Чёрт, они друг друга стоят!» заключил он и покачал головой, словно отгоняя непрошенные мысли. — А ты знаешь? – Сигма грубить не хотел. Так получилось. — Я лишь строю догадки, которые попадают в цель. Ни единый человек не способен понять Гоголя целиком. Это неоспоримо. Сигма устало вздохнул. — Ладно. Тогда скажи, почему ты-то его любишь? — На это невозможно ответить. Разве ты не слышал, Сигма, что чувства могут появиться буквально из ниоткуда, просто потому, что человек прошёл мимо тебя в коридоре или просто поздоровался на входе в школу? Любовь непредсказуема. — Но причина же должна быть хоть какая-то? – нахмурился паренёк. — Ты прав, – Фёдор заправил за ухо мешающую прядь вороновых волос. – Он казался мне таким же, как любовь – непредсказуемым. Сигма постарался всё это вновь обдумать. — Хорошо. Получается, твоё сердце, скорее всего, разобьётся, если мы ничего не сделаем, так? — Даже если сделаем, то ничего не выйдет. Он никогда не ответит мне взаимностью. Такие, как я, ему не нравятся. — Да откуда тебе знать? – Сигма вскочил с подоконника, увидев на часах стремительно поджимавшее время. — Он же непредсказуемый. Сам говорил. — Он меня не полюбит, – повторил Достоевский, тоже вставая с подоконника. — А ты сначала признайся, – юноша дерзко бросил вызов и последовал вдоль по коридору – на дополнительные занятия по обществу, на которые, кстати, ходил и Николай.

***

Я всё не могу отвести от него глаз. Всегда не мог. Серьёзно сейчас. Прикольно смотреть на эти длиннющие волосы, покрашенные только наполовину. Ну какой мальчик такое носит? Только он. Мой ненаглядный друг, которому сегодня я признался в любви. Мне даже интересно. Душа волнуется очень. Он ведь меня позвал встретиться после школы. Что он захочет мне сказать? Не уж-то тоже признается? Время, идёт невыносимо медленно. Уже так хочется свалить из этого класса по подготовке! Скорей бы урок закончился. Чувствую, если он не закончится сию секунду, то у меня взорвётся сердце. И я не шучу, да. ...И куда подевался Сигма? Я думал, мы вместе пойдём к тому месту у забора и магазина. Но, наверное, он не пошёл со мной, потому что так посчитал нужным. Ведь если действительно нас кто-то двоих увидит, то подумает первым делом про какие-нибудь непотребства. Мне-то на это плевать: пусть себе думают. А Сигме не так уж и всё равно – это я знаю. Но... как же так-то, исчезнуть совершенно не заметно! Надо бы поучиться у него, чтобы было легче с допов сваливать, когда совсем уж скука заест. А тут сугробы, и ещё значительный холод ощутимо покалывал пальцы. Надо было взять перчатки. А ещё лучше грелку. Или всё-таки поджечь тот бензобак. От него явно в атмосфере бы потеплело. Но что это?.. Свежие следы? Значит, Сигма меня уже ждёт. Вот так сюрприз! Улыбаясь, я шагнул на тропинку, ведущую за угол магазина, который совершенно удивительным образом прилегал к школьному двору. Тут было то самое укромное место, о существовании которого знали отнюдь не все. Я, естественно, знал. Более того, я его и нашёл когда-то! — Привет! – ору я, выскакивая из-за угла. Человек, пришедший сюда, Сигмой точно не был. Как же знаком этот вечный покерфейс! Конечно, я знал, кто это. – О, здравствуй, Фёдор, а ты Сигму не видел? Он сказал, что-... Достоевский преспокойно восседал на снежном камне, что априори был частью кучи когда-то счищенного снега. — Сигма не придёт, – оборвал он дальнейшие мои вопросы. Я немного удивился. Ну как же так-то? Меня позвал, а сам не пришёл. Спасибо хоть на том, что отправил друга, дабы сообщить всю нужную информацию. Но... вообще-то двадцать первый век предполагает наличие телефонной связи. — О, ладно, – говорю я, от нечего делать пиная рыхлый снег. Периферии зрения уловили почти последние лучи заходящего солнца над высоким забором. Мягкий жёлтый сменился ярким оранжевым, розовым и красноватым. Слегка потемневшее небо висело окутывающим шатром высоко-высоко. Кажется, совсем недолго осталось до того, как стемнеет. – Тогда я пошёл. Я уже развернулся, хотел пойти домой или всё-таки взорвать бензобак, как вдруг Фёдор меня остановил: — Подожди, мне нужно тебе кое-что передать. «Как интересно», – думаю. Тут же расхотелось куда-либо идти. Всё же поболтать просто так с кем-нибудь или узнать что-то было любопытно. Достоевский встал со своего камушка и подошёл ко мне примерно на полтора метра (то есть ни близко, ни далеко) Хотя для меня далековато. Я привык наглеть и нарушать личное пространство кого бы то ни было. Но для него, наверное, полтора метра – уже расстояние для личных разговоров. Как я определил, что это личный разговор? А вы бы видели это слегка смущëнное выражение лица и глаза, старательно отводимые в сторону. Сколько видел его в школе на переменах, у него всегда было выражение чересчур безэмоциональное и даже не живое, в какой-то степени. Но что же произошло сейчас? — Николай, – обратился он ко мне, повернувшись и уже смотря мне в глаза. Божечки, а я раньше и не видел их толком. Цвет такой: вроде карий, но с таким кровавым оттенком, что кажется совсем уж красным. Его рука (тоже без перчаток) белая, словно снег, протянула мне небольшой клочок аккуратной бумаги с замудрëнным вырезанным сердцем. Сделана эта валентинка наспех, из подручных средств (бумаги в клеточку), но зато аккуратно и красиво. Я пальцем показываю на себя, мол, мне ли это и можно ли прочесть. Он кивает и голову уже не поднимает, смотрит на припорошенную снегом землю. Я читаю мелкий правильный почерк. Стих. С той же тематикой, как и я написал Сигме. Даже рифма и слова повторяются. В конце же, после заключения, написаны лаконичные слова признания в любви. Почерк не похож на тот, которым пишет Сигма. Я поднимаю взгляд с листка, пристально наблюдаю за Фёдором, который, казалось бы, чего-то очень ждёт. Ответа? Логично? Логично. — Я люблю Сигму, – отвечаю с лёгкой улыбкой. — Да, я знаю, – говорит мне юноша с тёмным каре, забавно выглядывающим из-под шапки-ушанки. Наверное, минуту я думал, что ещё можно сказать в таком случае и как безболезненно продолжить диалог. Фёдор тоже стоял неподвижно. Наконец, в чём-то решившись, он достаёт из рюкзака ещё одну валентику и протягивает мне. Я снова в удивлении признаю в этом многострадальном бумажном листе собственный стих. Каким же образом это получилось? Вопросительно гляжу на Достоевского. А тот, видно, поняв, что пути назад уже не проложить, объяснил: — Сигма знает, что я тебя люблю. Но если я оставлю валентинку, не предназначенную мне, моя совесть не даст спокойно жить. Пусть она будет хотя бы у тебя. Фёдор, рассекая холодный воздух полами длинного тёплого плаща, проходит мимо меня, дабы уйти из сего секретного места. Я пытаюсь запомнить и уложить в своём сознании выражение страдания и, увы, невозможной любви на его лице. Называйте как хотите, а мне нравится смотреть на страдающих от чего-либо людей. Хоть впоследствии потом и самому становится больно. — Стой! – останавливаю его за руку, последний раз гляжу в печальные красно-карие глаза и беру его всего себе в объятия. Говорю, утыкаясь носом в тёплый меховой капюшон: – Я люблю Сигму, но не хочу, чтобы ты остался ни с чем. — Ложь ли это? – удивительно, но именно эти слова резанули в моём сознании и потом ещё эхом повторялись на этой сказанной вслух фразе Фёдора. Я тоже не знаю, насколько я правдив. Не знаю, насколько я вообще когда-нибудь был искренен с людьми и с собой. Я чуть не плакал от этих горьких обличающих меня мыслей. И я почти улыбался, потому что сегодня прекрасный день, когда светит солнце, и мороз, и снег... — Эй, Федя, нельзя так обращаться с валентинками. Хочешь, я сделаю тебе ещё одну персонально? Хочешь, и тебе стих сочиню? Я оторвал лицо от согревающего меха и близко-близко смотрел в эти необычные глаза, в которых отчаяние всё ещё боролось с надеждой. — Пойдём? – говорю я толком и не зная, куда я его зову. И потому сказал первое, что пришло на ум: – Пойдём взрывать бензобак директорской бмв? Достоевский, будто ожидавший чего-то подобного, даже не удивился: — Пойдём.