Часть 1
25 февраля 2024 г., 21:27
helvegen — wardruna
Когда ночь накрывает разгорячённую землю своей тёмной вуалью, они всегда зажигают множество факелов и начинают самые жаркие танцы и самые сытные пиршества. Участвует каждый: и воины, и наложницы, и даже рабы — последних всегда выводят в середину безумия, чтобы «глаз радовали». Правду ведь говорят: чем больше у войска рабов, тем сильнее оно, раз смогло стольких пленить и так сильно расшириться. Пляски и брань всеобъемлющи: от красоты и мельтешения немного рябит в глазах — хотя, может быть, дело в количестве выпитого, он точно не знает. Чувствует только жар от огня, который зажжён здесь повсюду, и горячность норова своих людей — на глазах у присутствующих один из бойцов, охваченный пылом еженощных утех, хватает очередного раба и тащит в шатёр, чтобы пресытить голод могучего, уставшего тела. Когда ночь накрывает разгорячённую землю своей тёмной вуалью, они всегда зажигают множество факелов и пируют с такими масштабами, будто в последний раз. И то может быть правдой: никогда не узнаешь, что можно встретить на следующий день. В той тяжкой ноше, что отведена им богами, ни в чём нельзя быть уверенным. Даже в людях вокруг. — Когда вернёмся домой, — тянет Намджун — один из главных его приближённых людей, сидя по левую руку, — заберу себе пару мальчишек. Уж больно хорошенькие. — Не смею препятствовать, — срывается с губ хрипловатой усмешкой. Намджун заслужил: за эти три года они прошли далеко на Восток, и он ни единого раза не дал повода в себе усомниться. Их путь был преисполнен болью и кровью — и сколько ещё страданий выпадет на нелёгкую долю, ведают лишь только боги, — но каждый рубец верный друг встретил подле своего господина, не сгибая спины. — А ты? — наклонив к плечу голову, задаёт Намджун свой вопрос. — Я?.. — он действительно пьян: сегодня они пьют за очередную победу, а все победы — это ещё один шаг для того, чтобы вернуться домой. — Что я? — Не глупи, Чимин. Что сделаешь ты, когда мы вернёмся домой? Ты бьёшься наравне с каждым воином, и заслужил не меньше, чем мы. В твои двадцать пять лет твои руки грубы, как у старца, и испещрены десятками шрамов. Никто здесь не скажет, что ты изнеженный вождь, каким был твой отец, и никто не назовёт тебя трусом. Ты один из сильнейших людей, что я знаю, и один из немногих честных людей в этой армии. — Не говори так, Намджун, — льстец, чёртов льстец, пусть и видно, что говорит от чистого сердца, а апеллирует фактами: врачи и монахи уже порядком устали колоть ему кожу чернилами, дабы каждый сразу мог видеть, что перед ним стоит не простой глупый вояка, а лидер страны, что станет великой. Сам Чимин тигриного рода, что известен как человек чести и слова, справедливости и прозрачнейшей честности. Человек, что превзошёл каждого лидера, что был до него; человек, который готов костьми лечь, но восстановить величие их огромного клана, что смешали с дерьмом его дед и отец. — А то ещё кто-то подумает, что ты мой фаворит, — разумеется, шутка, и близкий друг громко ржёт, хлопнув по бедру своего собеседника. Путь Чимина тернист, но то путь мужчины, который рождён был на свет для того, чтобы исправить ошибки двух поколений. Его дед и отец были слишком слабы: позволили чужакам и врагам лишить государство былого величия, и никогда не брали в руки оружия, чтобы плечо к плечу встать с теми людьми, которых отправляли на гибель. Тигриный род стал посмешищем в глазах тех людей, что должны были ему подчиняться, и по сей день порой он слышит смешки, когда речь заходит о тех, кто предшествовал столь успешному царствованию. — И всё-таки, пару трофеев ты должен с собой привезти из такого похода, — напоминает Намджун. — Сестра не поймёт, если я привезу что-то, что мне действительно хотелось бы взять с собой, — и мажет глазами по гибким мальчишкам-рабам, чьи тела от безудержных танцев испачкались в поте и степной пыли. — Сам знаешь: она у меня не любит веселья. — «Уж если на порог столицы явился, то и веди себя, как в столице», — глаза закатив, цитирует друг сестрицу-двойняшку Чимина: Чинара всегда была того сорта людей, что ратуют за правила, но это вовсе не значило, что она внушает кому-то страх меньший, чем внушает её родной брат. Её нрав очень крут и конфликтен, а вспыльчивость не знает пределов: от похода бок-о-бок с Чимином её удержал лишь здравый смысл последнего, когда он напомнил, что, пока он воюет за безопасность снаружи, кому-то нужно воевать за неё и внутри. Чинара — это тот человек, который всё понимает буквально, а в гневе пугает даже здоровых мужей: те хотят прийти к ней посвататься, но здраво слегка опасаются. — Тигриный род вновь расцвёл с вами двумя, — с усмешкой сообщает Намджун. — Вы двое и правда, как те животные, что являются символом вашей семьи. Тигрица и тигр. Два истинных. — Льстец, — и Чимин кривит губы. — Я говорю только правду, — погрозив шутливо пальцем, спорит с ним друг. — Впрочем, мы с ребятами кое-что для тебя приготовили. И даже Чинара не сможет тебя уязвить за такой военный трофей. — Удиви же меня, — подперев щёку рукой, предлагает Чимин с ноткой ленцы. Он хорошо знает сестрицу, которой всегда всё не так, а любое мужское желание она зачастую открыто приравнивает к нуждам свиней. Впрочем, плотно с ней знаком и Намджун, так что подарок имеет все шансы стать удивительным. — Эй! — и, резко голос повысив, Намджун сигналит взмахом руки кому-то в толпе. И тотчас барабаны смолкают, а люди перестают танцевать, расступаясь в разные стороны. — Несите его! Чимин выпрямляется. Небольшой трон из бамбука, который ему подарили с неделю назад на таком же безумном пиршестве, едва слышно стонет под массой тонкого, но тяжёлого и сильного тела, а длинная смоляная коса резким движением бьётся о твёрдый жилет из жёсткой кожи. Потому что то, что предстаёт его взгляду, являет собой... невозможное. — Прости, что мы скрыли его от тебя, — раздаётся донельзя довольное прямо над ухом, — просто я бы хотел, чтобы он стал сюрпризом. Только твоим. Четверо бравых и крепких ребят, пересекая вытоптанное десятками ног место проведения праздника, на крепких носилках несут большую и прочную деревянную клетку. В клетке же сидит... человек, низко голову свою опустив. Если быть точным, то черноволосый юноша с кожей, что цвета — настоящий фарфор, будто никогда не видела солнца. Стройный, одетый в лёгкий халат из красного шёлка, под которым скрывает свою наготу — Чимин знает о том, что в такие одежды здесь, на Востоке, одевают наложников или особо ценных рабов, и не может взять в толк, почему именно этого парня Намджун вдруг решил оставить в живых или же не отдать кому-то из других отличившихся воинов. В чём его ценность? Ребята, бережно опустив такую внезапную ношу перед своим господином, поклонившись, отчаливают — тишина, в которой разом утопло всё ощущение праздника, болезненно давит Чимину на уши. Но стоит она, впрочем, недолго: подойдя к клетке, Намджун грубо пинает широкие прутья. — Подними свою голову, когда на тебя смотрит Чимин тигриного рода! — и, когда молодой человек не подчиняется, ударяет по клетке ещё раз. — Поднимай, мать твою, если не хочешь, чтобы тебя прямо сейчас оскопили прилюдно! Я знаю, что ты нас понимаешь! Медленно и грациозно молодой человек поднимает лицо. Красивый, скуластый, стройный — даже худой, — плотно сжавший тонкие губы, упирается он Чимину прямо в лицо тяжёлым, злым взглядом, в котором нет ничего от смиренного. Только презрение и такая острая ненависть, что будь Чимин мягче характером хотя бы на толику, то всенепременно бы вздрогнул. Но он и так вздрагивает, потому что стоит ему увидеть чужие глаза, как все вопросы о причинах такого подарка отпадают сами собой. Ярко-жёлтые, с вертикальным зрачком — такие на этом свете есть только у них. И широкая полоска ошейника из добротной стали с большим красным камнем, лишнее тому подтверждение. — Нашли в последнем завоёванном городе неделю назад: сидел на цепи в покоях подохшего принца, — и, плюнув под ноги, Намджун с гордостью хлопает по верху клетки. — Единогласно решили, что он должен быть только твоим, но подарить всё никак не могли: ты постоянно был по уши в подвигах. Так что дарим сейчас. Ты заслужил его, Тигр. И твой народ заслужил его тоже. — У меня... — давит Чимин из себя, — ...нет сейчас слов, друг мой. Иметь дракона-раба довольно опасно: известно ведь, что вместо крови у них по венам лава течёт, вместо сердец — осколки большого светила небесного, а вместо радужек глаз — жидкое золото, в то время как в вертикальных зрачках застыла вечная ненависть к человеческой расе. Все века драконов пытались менять, подавить, подчинить: ящеров этих почти не осталось — все сгинули в долгой борьбе с простыми людьми. Могучие, мудрые сущности, которым известны все тайны этого мира, пали пред человеческой хитростью — тот самый ошейник с огромным неразбиваемым камнем алого цвета. Камень тот зовут драконьей слезой: подавляет она их истинный облик, превращая в тех самых, с кем драконы так долго бьются. Но просто так драконы от своих извечных врагов спрятаться даже не смогут, затерявшись в толпе: всегда будут глаза выдавать. Яркие, жёлтые, словно жидкое золото, с вертикальным зрачком — прямо как те, что испепеляют Чимина в эту минуту. Иметь дракона-раба довольно опасно: известно ведь, что вместо крови у них по венам лава течёт, вместо сердец — осколки большого светила небесного, а вместо радужек глаз — жидкое золото, в то время как в вертикальных зрачках застыла вечная ненависть к человеческой расе. Но от того этот подарок столь ценен: ведь, подчинив себе волю такого опасного, мудрого хищника, можно сделать его опорной силой государственной армии. Или забавой. Питомцем. Игрушкой. Как, очевидно, случилось с этим драконом аккурат перед тем, как его заперли в эту деревянную клетку. Интересно, через сколько рук прошёл этот парень перед тем, как попасть в эту клетку? Едва ли тот шут, которому Тигр перерезал горло своим же ножом, был его первым хозяином. — У нас не бывает хозяев, — вдруг произносит дракон, глядя ему прямо в глаза. — Только владельцы, — и Намджун вновь пинает решётку, — прекрати использовать свои эти примочки на моём повелителе, ящерица! — Нравится читать мои мысли? — склонив к плечу голову, интересуется Тигр, подавшись к клетке вперёд. — Нравится видеть твою тупую башку где-то на пике, а мысли читаю я в силу нужды, — отвечает негромко и злобно его новая ценная ноша. — Да как ты смеешь!.. — вскипает было Намджун, однако Чимин, глядя юноше прямо в глаза, поднимает вверх руку ладонью вперёд, на друга даже не глядя, и тот замолкает. — Как зовут тебя? — улыбнувшись, интересуется он у дракона. — Тебя не касается, — оскалившись, будто какой-нибудь зверь, говорит тот в ответ. — У тебя такой острый язык, потому что ты думаешь, что ты особенно ценен и тебя тут не тронут? — спокойно уточняет Чимин. — Потому что если причина действительно в этом, то, будь уверен, если ты не сменишь свой тон, то я прикажу отдать тебя солдатне, а потом перережу горло своим же ножом. Мне не нужен дракон для того, чтоб доказать всему миру, что с моей страной отныне нужно считаться. И видит: раб вновь позволяет себе прочесть его мысли, а оттого понимает — не ложь. Тигр в принципе ценен для своих людей тем, что не врёт никогда — для таких грязных политических игр у него есть сестра. Чимин не силён в дипломатии, но он просто силён, и никому не позволит с собой так разговаривать. Однако у него всё же есть ряд правил и принципов, а справедливость не чужда. Так что он позволяет себе слегка понаглеть и, протянув руку, бесстрашно цепляется пальцами за чужой подбородок: — Однако если ты будешь в меру почтителен, то делить ложе будешь только со мной, а недовольных у меня до сей поры не было. Так как твоё имя? Я не услышал. — Юнги, — спокойно говорит ему пленник, продолжая смотреть прямо в глаза. — Очень красивое, — кивает Чимин. — Ты голодный, Юнги? Тебе что-нибудь нужно? — Чтобы ты сдо... — и дракон осекается. А Тигр, головой покачав, усмехается, когда тот продолжает после секундной заминки: — Поесть не откажусь. — Отлично. Отоприте его. — Господин, он сбежит, — сообщает Намджун с опасением. Однако Чимин только морщится, чтобы головой покачать: — Он чёрт знает сколько времени не вставал на ноги, друг мой, и ходил под себя. И почти что не ел. У него нет сил на то, чтобы уйти, — и, взглянув на Юнги, вновь улыбается: — Я ведь прав? Сжав зубы, тот резко вновь опускает лицо. Красноречивый ответ. — После того, как он поест, распорядитесь, чтобы его искупали и хорошо для меня подготовили, — продолжает тем временем Тигр, — я свиреп в бою, но не люблю жестокость в постельных делах. — Тогда не бери меня, — вдруг резко предлагает дракон, вновь к нему повернувшись. — Я никогда не буду согласен, так что это всё равно будет жестокостью. — Не могу не взять, дорогой мой Юнги, — понизив несколько голос, говорит ему лидер. — Потому что все те, кто на нас сейчас смотрят, от меня именно это и ждут. — Ты боишься не оправдать чужих ожиданий? — усмехнувшись, уточняет дракон. — Я не люблю разочаровывать тех, кто мне дорог, — спокойно отвечает Чимин. — А их я знаю куда дольше тебя, и они мне все куда ближе. Но если мы оба хорошо постараемся, то твоя жизнь может стать лучше. Подумай об этом после того, как тебе организуют спальное место и отведут отдыхать на рассвете. Кто-то из верных солдат отпирает тяжёлую дверцу: Чимин наблюдает за тем, как острого на язык пленника выволакивают из заточения, а после — хотят поставить прямо на стройные ноги, однако те подгибаются, пронзённые судорогой, и Юнги падает на пыльную землю. — Поверь, я не самый худший вариант из всех тех, что могли тебе когда-то попасться, — усмехается Тигр, глядя на худое бледное тело подле ног своих. — По крайней мере, я могу тебе обещать вот, что: ты будешь жить хорошо, пока будешь вести себя хорошо. Услышал? И видит взгляд исподлобья. Жёлтые омуты целятся ему прямо в душу так точно и с такой неслыханной яростью, что если бы взглядом можно было убить, то Чимин бы умер прямо на месте. Однако есть вещи, что неподвластны даже драконам, поэтому он остаётся сидеть на бамбуковом троне, пока девицы-рабыни подхватывают подарок под обе руки и осторожно ведут в один из шатров. Пир продолжается после хлопка повелителя. Намджун выглядит хмурым ещё какое-то время, однако достаточно быстро его вниманием завладевают двое мальчишек-рабов, которых друг находит весьма симпатичными. Чимин же мыслями находится в шатре — без похотливых подтекстов, а только старается свыкнуться с тем пониманием, что теперь у него в войске есть свой дракон. И вина больше не пьёт почему-то. ...Он такой худой и до невозможного маленький на фоне всех этих толстых шкур и роскошного ложа правителя — почти что прозрачный, сжался весь и словно прикрыться старается, ощущая неловкость. В шатре очень тепло, однако стоит догадываться, что алый румянец на чужих бледных скулах возник не от жара нагретых камней — золотые глаза в полумраке блестят лихорадочно и в них виден испуг. Может быть, всё дело в том, что Чимин позволил себе некую вольность войти к нему обнажённым после ночного купания: смоляная коса до ягодиц от воды ещё пока довольно тяжёлая: тянет кожу головы довольно противно, но он привык к этому. А пока что лишь позволяет себя изучить: рисунков, покрывающих грубые шрамы на его сильном теле, достаточно много — монахи всегда очень многое вкладывают в каждый из них. Чимин не помнит значений всего, с чем ему предстоит прожить отведённые дни и слечь в могилу в итоге, однако он помнит, что многие знаки символизируют счастье, здоровье, любовь, силу, дух, величие, значимость и, вроде бы, даже что-то такое, чтобы член крепко стоял. Как они в своё время сказали: «Чтобы было крепкое семя». Он просто смотрит на вещи прозрачнее. — Ты очень худой, — после паузы говорит ему Тигр, садясь на край циновки и позволяя Юнги попривыкнуть к себе. — Но если сейчас резко начнёшь много есть, то у тебя завернутся кишки, так что будь осторожен. — А ты знаешь толк в словесных прелюдиях, — дерзит дракон вместо ответа, но правитель отчётливо видит: дрожит кадык под ошейником. — Тебе не стоит бояться меня, — уточняет он очевидное, — я никогда не вру никому и говорю тебе снова: если ты будешь покорным, то и жизнь твоя будет роскошна. — Но я всё-таки пленник, — напоминает Юнги, поджав ноги к груди. Рабы даже побрили его, а на внутренней стороне бёдер Чимин замечает блеск масла. — И то, что ты приказал со мной сделать, было весьма унизительным. — Ты хочешь сказать, что никто из твоих предыдущих владельцев раньше тебя не имел? — прямой вопрос на прямую претензию. Вздохнув немного прерывисто, Юнги сохраняет молчание, но глаз не отводит. — Имел, — понимает Чимин. — И не думаю, что хоть кто-то из них приказал о тебе позаботиться перед соитием. Скорее всего, тебя просто трахали. Насухую, обблёванного или вонючего из-за того, что ты ходил под себя, так что... — Я понял, что ты имеешь в виду, — дракон морщится, перебивая его, — да, хорошо, здесь ты прав. Никто до тебя не приказывал засовывать мне пальцы в задний проход и растягивать мышцы, а потом заливать туда масло и затыкать его, чтобы оно не лилось. Обычно меня попросту рвали. — Разве ты не должен был уже привыкнуть к тому, что тебя постоянно кто-нибудь трахает? — прямолинейно тянет Чимин, ожидая, что характерный юноша сейчас воспламенится и начнёт снова грязно ругаться в сопротивлении. Однако Юнги его удивляет, потому что его голос звучит тихо и как-то... особенно. Очень пронзительно, с той самой ноткой тоски, что характеризует собой безысходность и отчаяние в чувстве принятия. — А разве к такому можно привыкнуть? И то правда, наверное. Чимину сложно судить: у него такого опыта не было, так что остаётся лишь только догадываться, что может чувствовать тот, кто сидит напротив него. Создание мудрое, с великой историей и не менее великими знаниями, что сейчас сломлено и заточено в тело смертного, слабого юноши. Интересно, был ли Юнги хоть когда-то свободным? Или, быть может, с самого раннего детства он был подвержен разного рода насилию, и даже не знает, каково это — взлетать к самым звёздам? — Не знаю, — говорит ему раб, вновь прочитав его мысли. — Я даже не знаю, кто моя мать. Всю свою жизнь я кочую от владыки к владыке, сначала был просто ценной игрушкой, а затем, по достижении двенадцатилетнего возраста, стал ещё и игрушкой для сексуальных утех. Ты единственный из всех пленителей, кто спросил моё имя. И просто со мной разговаривает. — А хотел когда-нибудь стать всё же свободным? — тянет Чимин. Дракон, плечами пожав, какое-то время сохраняет молчание. А затем произносит: — Хотел бы. Наверное, это мечта, о которой даже страшно задуматься — вдруг расцветёт когда-то надеждой. Отец Чимина был самодуром — а если точнее, всегда был тем человеком, который считал, что знает всё лучше всех и больше всех, но не выиграл ни единой битвы за всю свою жизнь. Даже не смог защитить часть своего государства, когда на неё чужие позарились — её отбивал назад уже его сын после того, как папаша отошёл на тот свет в результате успешного заговора. Громче всех он кликал себя Тигром, и громче всех с самого детства читал наставления детям. Не в каждом из них Чимин нашёл в себе отклик, однако одно ему запомнилось особенно чётко, и он сам толком не знал, почему. — Начинай громко стонать, — едва слышно роняет правитель, подбираясь поближе. Юнги цепенеет, прижимаясь спиной к очередной куче звериных шкур за спиной и, кажется, забывает даже дышать. — Начинай. Как можно громче, — твёрдо повторяет Чимин, подбираясь поближе и замирая. — Доверься мне и, поверь, всё то, что я сделаю дальше, будет меньшим из зол, которое могло бы случиться. Звучит оно просто: «Если нужно убить — не разговаривай. Болтуны либо умирают в середине пламенной речи, либо не могут по итогу поднять руки для свершения дела». Он не хочет Юнги убивать. Но сейчас, когда в полумраке своего шатра обнажённый, растянутый для него и густо смазанный юноша поведал ему часть своих мыслей, внутри что-то всё-таки... дрогнуло. И теперь, когда дракон начинает голосить по команде очень испуганно, однако достаточно громко для тех, кто может идти мимо шатра, Чимин не может ничего больше сделать, кроме как пару раз хлёстко ударить его по ягодицам для доказательства «совокупления». Через пару минут Юнги понимает, что он задумал: заметно расслабившись, начинает звучать куда чувственнее, облокотившись на шкуры, и к громким нарочито стонам добавляет даже мычания. Эти звуки, на самом-то деле, невероятно прекрасны: от них в какой-то момент Чимину достаточно искренне становится тяжелее дышать. И в то же мгновение, когда это осознание к нему всё же приходит, в шатре становится уже не тепло, а поистине жарко. Особенно, когда сам Юнги замечает, что сотворил с повелителем, и прерывается, выкрикнув особенно громко. Прикрыв глаза, Тигр старается дышать как можно ровнее, чтоб успокоить себя, однако возбуждение достаточно сильное, чтобы в паху было весьма тяжело, а раздражение из-за отсутствия каких-либо касаний, начало подниматься в груди. — Уходи, — произносит отрывисто. — Я... — начинает было дракон, но Чимин, открыв глаза, упирается взглядом прямо в чужую золотистую радужку. — Я сказал тебе уходить. Выйди из шатра, пусть тебя отведут к твоему спальному месту. Проваливай. Быстро кивнув, Юнги начинает слегка суетиться — очевидно, пытается хоть что-то найти для того, чтобы можно было прикрыться. Тогда правитель в раздражении кидает ему одну из шкур с именитого ложа и застывает в немом ожидании того, что раб всё же уйдёт куда-нибудь прочь. Юнги оборачивается уже у самого выхода. Всё такой же худой и бледный до ужаса, но, кажется, улыбается самыми кончиками и произносит негромко: — Спасибо, что этого всё же не сделал. — Не люблю трахать кости, — огрызается Тигр, закрыв рукой веки. — Уходи, пока не передумал. И только услышав шуршание ткани, позволяет себе, наконец-таки, выдохнуть. А когда звук шагов меняется на едва слышимые голоса остальных рабов, не в силах больше сдержаться, берёт в руку свой крепкий член.***
Следующие семь дней оказываются немного тяжёлыми: не потому, что Чимин может считать себя отчасти пленённым чужой красотой и историей жизни, велит выдать дракону одежду из крепкой кожи и широкий плащ от прямых лучей солнца, а ещё — закономерно держит его подле себя. Просто военные походы порой весьма тяжелы — особенно, когда речь идёт о зное и безграничной степи, что вынуждает их повернуть обратно домой. Армия в этом походе порядком устала, кони измотаны — из-за жары многие головы пали, как пришлось помочь уйти из жизни уже трём рабам и двум наложницам. Чимин не дурак: убивать свою армию вне честных сражений он не планирует. И по этой причине отдаёт приказ о возвращении в город. С Юнги они не говорят, пусть тот и едет в строе с ним рядом: Тигру пока что откровенно плевать на его самочувствие в плане измотанности, но он отдаёт приказ кормить юношу на регулярной основе и не позволять ему изнывать долго от жажды. И, может быть, в его поведении Намджуна в итоге что-то смущает: к исходу седьмого дня их путешествия, когда тяжёлые тучи прячут за собой слепящее солнце долгожданным спасением, друг находит в себе, наконец-таки, силы подъехать к своему повелителю и задать негромкий вопрос: — Он, что, запал тебе в душу? — О чём ты? — повернув к нему голову, уточняет Чимин. — Ты следишь за ним, как за малым ребёнком, — проясняет Намджун, — хотя он лишь раб. Да, дракон, да, дорогой, но с утра ты буквально распорядился отдать ему воду из твоих тигриных запасов. Что происходит? — В твоём вопросе кроется ответ на него, — спокойно отвечает Чимин. — Он раб, но он дракон. Ты знаешь много драконов, Намджун? — Нет, он первый за все годы, что я живу. — Но ты знаешь, как они ценны и какую поддержку могут оказывать армии своих повелителей, разве не так? — Ты знаешь хоть одного дракона в этом грёбанном мире, кто был добровольно согласным сражаться на стороне своих рабовладельцев? — щурится друг. — Я знаю тех, кто убивал их и умирал следом за ними, потому что они не могут избавиться сами от драконьей слезы. А ещё знаю тех, кто втирался в доверие к вельможам господ, и те избавляли их от мучений ценой своей жизни. Ни один дракон за все годы существования мира не встал на сторону тех, кто их когда-то пленил. Неужели ты думаешь, что с этим будет иначе? Чимин смотрит туда, где едет Юнги. Сильно ссутулившийся, явно ослабленный от переходов в седле почти без привалов, в плотном плаще, который не дал бы ему получить удар от прямых лучей солнца, он держится тихо и смотрит меж лошадиных ушей. Едва ли подслушивает или читает чьи-либо мысли, убегать — не бежит, а молча следует в точности там, где ему было велено ехать. И именно в тот момент, когда Тигр хочет уже было свой взгляд отвести, дракон смотрит в упор на него. Во взгляде ничего не читается, лицо очень спокойное — почти безмятежное, а на губах вдруг начинает играть едва заметная глазу улыбка. Ни тени от былых вызовов или же грубостей. Лишь мягкость, которая неожиданно и необъяснимо Чимина вдруг волновать начинает. А потому он всё же поворачивается к Намджуну назад, пользуясь тем, что между ними всё ещё есть разговор. И говорит своё честное: — Да. Он будет первым. Изменит историю. И посылает вперёд своего жеребца. ...А к вечеру, наконец-таки, дождь. Ливень стеной, такой силы, что за водными струями видны лишь силуэты: и люди выбегают из шатров, крича от невероятного счастья. Могучие воины, худые рабы, прекрасные девы-наложницы — все они высыпают наружу, хватая воду руками и радуясь. Кто-то подвывает от счастья, кто-то танцует по лужам: Чимин бы и сам рад незамедлительно сделать что-то такое, однако приказывает выставить тары, чтобы можно было набрать питья в путь, и как можно больше, и сразу же напоить лошадей, как это будет возможно. А затем, коротко выдохнув, и сам выходит под струи, прикрыв глаза и подняв к небу лицо. Выдыхает блаженно, чувствуя тёплое касание капель и то, как они быстро стекают по смуглой от загара и пыли, горячей от жары вокруг коже. И стоит так достаточно долго, не в силах прервать эти мгновения уединения: в такие минуты не хочется даже ехать домой, есть желание просто остаться вот так навсегда... или же раствориться навек в шуме дождя, стать одним целым с природой и больше не чувствовать ни страха, ни вымотанности. — Ты простудишься, Тигр, — раздаётся вдруг сзади и, обернувшись, Чимин замечает Юнги. Тот стоит под защитой шатра, боясь высунуться под потоки долгожданной воды, и смотрит с лёгкой взволнованностью в жёлтых глазах с вертикальным зрачком. — Здесь слишком душно, чтоб я простыл, а в шатре слишком тепло, чтобы не высох уже через час, — отвечает Чимин с широкой улыбкой. А затем, воровато по сторонам оглядевшись, убеждается в том, что в эту минуту они всё же одни — недаром ведь шатёр главнокомандующего стоит в отдалении — и, протянув руку, хватает чужое запястье, вытаскивая дракона наружу. Юнги крупно вздрагивает: у него холодные руки, несмотря на жару, и после дальней дороги он двигается крайне неловко. Однако Тигру плевать: рассмеявшись от облегчения и убеждения, что боги не отвернулись от них, он кружит Юнги в воздухе с такой невероятнейшей лёгкостью, будто тот весит, как пёрышко. А потом прижимает к себе в странном, неведомом танце и замирает под живительной влагой. Юнги не шевелится. Позволяет себя прижимать к сильной груди, обхватить руками могучими, на которых под рисунками вечными вздулись вены и сухожилия — ни охоты к таким тесным касаниям он не высказывает, ни противится им. А Чимин, осознав, что сейчас сделал, сам резко его отпускает, чтоб шаг назад сделать и странно внезапно смутиться с неловким: — ...разве дождь — это не здорово? — Это здорово, — соглашается с ним его пленник, — но простыть ты всё-таки можешь. — А ты? — этот вопрос он задаёт уже в тот момент, когда они заходят обратно, властным движением отпуская прочь тех слуг, что остались ждать своего господина. — Я не могу заболеть, — признаётся Юнги, ёжась от касания сырой кожи вещей о свою собственную. — Везучий ты, — заявляет Чимин, беспардонно снимая жилет и сверху оставаясь перед ним обнажённым. Но то на пару мгновений, потому что следом он снимает остаток вещей и вновь предстаёт перед пленником голым, после чего, поманив того за собой, заходит в ту часть шатра, что служит покоями. А затем, повернувшись, резким движением снимает с дракона кожаный верх: тот не успевает даже и слова сказать, когда его жилет падает на пол. И не менее резво срывает шнуровку с простых грубых штанов, чтоб убедиться в давних догадках: бёдра тот стёр себе во время поездки едва что не в мясо. — Или же нет. Ложись давай. — Я... — начинает дракон, вдруг запнувшись, — я не готов и... Застыв, Тигр не сразу смекает, о чём тот говорит. А как понимает: смеётся, запрокинув вверх голову, от чистого сердца. — Боги, я не хочу тебя брать! У меня здесь есть целебная мазь, я хочу только помочь! А верх с тебя снял, чтобы ты мне постель не намочил! Оторопев, Юнги кивает медленно-медленно. Может быть, прочитал в его мыслях, что у владыки действительно нет иных умыслов. А может быть, просто поверил, однако уже через пару мгновений он лежит на родовитой циновке среди толстых шкур, слегка раздвинув ноги и позволяя Чимину оказаться между своих небольших бёдер. Он всё ещё худ, однако поход уже хорошо укрепил его мышцы, а обилие яств позволило слегка набрать вес. Однако всё ещё очень чувствителен: когда Чимин осторожно проводит ладонью с набранной из коробка мазью по ранам, дракон тихо шипит и старается уйти от касания. — Лежи смирно, чёрт бы побрал, — бормочет Чимин, жирным слоем нанося мазь из своих личных запасов. — Почти сразу же тебе полегчает, я обещаю. Юнги не отвечает, а Тигр слишком сосредоточен на деле какое-то время, чтобы заметить, куда именно тот смотрит в эту минуту. (Если бы всё-таки на него посмотрел, то столкнулся бы взглядом с яркими жёлтыми омутами. И, может быть, увидел бы в них что-то такое, чего в их первую встречу и быть не могло, однако за эту неделю до странного расцвести умудрилось и в его груди так, чтобы отражаться в собственных карих глазах, как в отражении спокойного озера). Чимин не стесняется своей наготы, как его совсем не стесняет чужое обнажённое тело. Однако он не может не думать о том, насколько оно сейчас начинает раскрывать себя невообразимо прекрасным: заметно окрепшее, но всё такое же нежное и непривычное к военным походам, оно всё больше походит на исконно мужское, со всеми угловатостями или, напротив, покатостями. Член у дракона не очень большой. Рабы продолжают гладко его выбривать, а также, стоит думать, продолжают и смазывать на тот случай, если властителю захочется вдруг взять его снова, где слово «снова» стоит читать как «впервые», потому что их души всё ещё связаны одной маленькой тайной. От Юнги приятно пахнет маслами, а сейчас, из-за дождя, их аромат мешается с запахом сырости, раскрываясь новыми нотами. Немного тяжёлыми, самую малость даже, можно сказать, удушающими, но они очень приятны, просто пресыщены.Он очень красивый.
— Всё, я закончил, — говорит Тигр негромко, после чего слегка отстраняется, намереваясь подняться обратно на ноги. Однако с губ чужих срывается тихий, почти неслышимый выдох, что вынуждает поднять глаза на чужое лицо и увидеть на широких скулах с кожей молочного цвета яркий румянец. Тот расцветает аккурат под взглядом молодого правителя, и чем больше смотрит Чимин, тем сильнее краснеет Юнги, лёжа под ним. А затем случается... странное. Или же закономерное, чёрт его знает — потому что дыханье дракона в тишине становится куда тяжелей и прерывистей. Он коротко губы облизывает, когда Чимин инстинктивно подаётся чуть ближе, выглядит очень смущённым, но ни черта не испуганным. Язык тела Тигру отлично знаком: всё сейчас шепчет о том, что спустя время Юнги его хочет, однако в Чимине вдруг... нет желания взять то, что сейчас столь робко предложено. Не в полноценном из смыслов — нависнув над распростёртым на шкурах драконом, он, выдохнув, говорит своё тихое: — Можно я тебя поцелую? Юнги смотрит в ответ снизу вверх, и в радужке цвета жидкого золота он видит лёгкий испуг, что быстро сменяется на немое согласие, подтверждённое тем, как раб первым потянулся к касанию после того, как Тигр наклонился к нему сильно ближе. Его губы сухие и твёрдые, а поцелуй получается точным и словно бы взвешенным, подломанным тщательно — в груди сладко сжимается от той нежной синхронности, которую с непревзойдённейшей лёгкостью находят их языки. Словно интуитивно Юнги начинает напирать несколько там, где отступает Чимин, и Чимин берёт лидерство в те доли секунд, когда дракон несколько мешается. — Я не причиню тебе боль, — шепчет Тигр, отстранившись на миллиметры и позволяя их дыханию смешиваться. — И никому не позволю этого сделать. Веришь мне? — Да, — шёпотом и немного прерывисто отвечает Юнги. А после, прикрыв глаза невозможные, толкается обнажённым низом своего живота, мазнув нежной кожей головки по бедру повелителя. Чимин ощущает, как сердце до странного пропускает удар. — Ты всё-таки хочешь?.. — Только будь осторожен, пожалуйста, — шепчет дракон, робко кивнув. Чимин будет, честное слово. Ровно настолько, что не позволит себе сильно мучить и без того натерпевшееся за долгие дни в седле тело, а потому снова целует, на этот раз — глубже и властнее, однако всё тепло посылает к кончикам пальцев в лёгкой надежде, что Юнги сможет прочувствовать всю робость и нежность касаний. Он не будет вторгаться в него — не сейчас, когда они оба сильно устали и вымокли под спасительным ливнем. Но, прижавшись стволом к стволу чужому, Тигр сжимает рукой два естества и позволяет этому юноше впервые почувствовать, что бывает тогда, когда о твоих чувствах тоже заботятся. Прямо вот так: среди тёплых шкур в тесноте шатра и под звук дождя по натянутой ткани. ...— Почему они зовут тебя тигром? — этот вопрос звучит очень негромко и хрипло: сегодня Юнги стонал не фальшиво, а искренне, а ещё — очень громко и до срыва связок. Дождь заметно утих: по ткани всё ещё бьют сильные капли, однако они стали значительно реже. Дракон сидит на краю циновки, глядя на пар от нагретых камней, которые сейчас рабы окропили водой — снаружи похолодало после того, как земля насытилась влагой, и теперь сквозняк морозит босые ступни. Чимин, сильно разнеженный после их долгих ласк, дойдя с этим юношей до финала аж трижды (Юнги же — четырежды), предпочёл остаться в постели. Но ему нравится то, как Юнги сидит, поджав колени к груди, очень уставший и сонный, а ещё — абсолютно спокойный и в уязвимой позиции: слегка полубоком, но больше спиной. До этого он так к Тигру ни разу не поворачивался, особенно когда был без одежды. А Тигр ценит чужое доверие. Даже если оно неосознанное. — В той стране, где я родился и вырос, очень почтительно относятся к диким животным. У нас зелёная лесистая местность, и зверей очень много. И испокон веков так сложилось, что тот или иной род назван в честь кого-то из них. Намджун, который тебя мне подарил, Леопард, а я, вот, собственно, Тигр. Всё просто. — Почему ты пошёл на войну? — кивнув, задаёт Юнги новый вопрос. — У меня нет жажды убийства или вроде того: я всегда относился к внешней политике просто — нет нужды быть огромной страной и проседать по деньгам, если можно быть страной не очень большой, но богатой. Ведь так? — Может быть, — тянет дракон. — Но мы всё-таки познакомились в военном походе. — Мой отец и мой дед очень любили звать себя Тиграми, однако не понимали, что их богатства нажиты путём разграбления их же людей, — сев, поясняет Чимин. — Деда я почти что не помню, а отца убили в результате дворцового заговора, когда мне было тринадцать. Я не уважаю ни того, ни другого: папаша любил рассказывать мне и сестре, как важно убийство без промедления и мгновенное пресечение любого неповиновения, однако сам проворонил, как у нас отобрали много земель. Юнги внимательно слушает, повернув к нему голову. Протянув в его сторону руку, Тигр осторожно касается худого запястья сильными пальцами, предлагая облокотиться на мощную грудь, что дракон делает неожиданно просто, будто это совершенно естественно с первого дня их знакомства. Выдохнув не без толики лёгкости, Чимин продолжает негромко, позволив себе его приобнять: — Заговорщики не хотели свержения династии Тигров у власти. Они лишь хотели, чтобы их правитель перестал грабить их же карманы, относясь к ним, как к своим собственным, и желали на троне видеть меня. Ты сказал, что мы познакомились в военном походе, однако я не забираю чужое, Юнги, а возвращаю своё. — И получил меня как подарок, — замечает тот между делом. Слова эти сильно царапают сердце своей прямотой. — Да. Именно так. — В надежде на то, что я буду воевать за тебя. Зачем я тебе, если ты не хочешь войны? — он задаёт очень верный вопрос, ответ на который Тигр не успел подготовить ввиду двух факторов сразу: он и подумать не мог, что они когда-то будут столь откровенны друг с другом, а, во-вторых, в этом всё равно не было смысла — Юнги ведь в любую секунду может залезть к нему в голову и узнать правду такой, каковой она и является... — Для защиты своих территорий армия тоже нужна. ...что он и делает. — Ты надеешься, что я привяжусь к тебе и буду служить тебе по доброй воле, однако ты всё ещё держишь меня в своём плену и не снимаешь с меня этот ошейник. Я могу верить твоим искренним помыслам, но тому, как твои мысли расходятся с действиями, нет веры. А если нет веры, то и чувств тоже нет, — и, поднявшись, молодой человек вежливо кланяется. — Могу я идти? — У меня к тебе чувства, — признаётся Чимин на порыве. — Я знаю, — спокойно отвечает Юнги, снова глядя ему прямо в глаза. — Но мне не нравится такого рода любовь, где я несвободен. Это как пытаться заставить цветок расти там, где нет солнца. Ты заботишься обо мне с тем же порывом, с каким может заботиться о заведомо мёртвом цветке горе-садовник, однако солнца всё ещё нет, как нет и свободы. Могу я идти? Прикрыв глаза на мгновение, Чимин выдыхает прерывисто. «Больше такое не спрашивай», — думает. — Да, — и смотрит на то, как Юнги самую малость в лице изменяется. А затем, сильно нахмурившись, только кивает и отвечает: — Благодарю, — чтобы выйти из покоев правителя.***
«Это как пытаться заставить цветок расти там, где нет солнца. Ты заботишься обо мне с тем же порывом, с каким может заботиться о заведомо мёртвом цветке горе-садовник, однако солнца всё ещё нет, как нет и свободы»
Спустя ещё две недели Чимин не может с собой неожиданно справиться: эмоции, чувства и — самое страшное — воспоминания о том дне, когда они со всей искренностью целовали друг друга и наслаждались касаниями, переполняют его во время дороги домой. По прогнозам Намджуна, уже через месяц они переступят порог тигриного логова, то бишь, дворца в сердце столицы, и от таких перспектив сердце вдруг не поёт соловьём, а пронзается острой стрелой невыносимой печали. За эти недели они коммуницируют достаточно много, однако постоянно находятся у всех на глазах, так что Тигру приходится себя во многом одёргивать. Вместо того, чтоб прижать к себе, он, изображая суровость, внимательно слушает; вместо того, чтобы накрыть эти губы своими, он вынужден вести беседу о чепухе; вместо того, чтобы довести их доверие до вшивой возможности разделить с Юнги ложе, занимаясь любовью, он вынужден постоянно решать дела армии, потому что Намджун впадает в эпоху «Я не могу решить ничего без тебя». И, может быть, именно по этой причине всё происходит так, как происходит, однако в Чимине растёт волна раздражения в совокупности с сильным, болезненным чувством любви по отношению к пленнику. Эти две ярких эмоции не дают ему даже спать по ночам, своей мощью словно сжигая все внутренности, а разум его будто бы воспаляется, натурально чернея. Юнги в один из таких вечеров заходит к нему, и едва, что не гибнет от силы объятий и страстного: «Я по тебе так скучаю» на ухо. Но в ответ не говорит ничего, потому что его положение всё так же остаётся очень плачевным. Сам же Чимин, зарываясь носом в чёрные волосы, едва ли не плачет, потому что неожиданно совершенно не знает, как поступить и как представить дракона там, при дворе. На него же все всегда будут пялиться, рабом будут звать, и это будет очередным испытанием, которое Юнги не заслуживает. Он спокойный, мудрый и рассудительный. Он — существо, что стоит над этим миром, и на его истинном фоне Тигр — это не просто жалкий котёнок, а только песчинка, которая со временем сгинет на фоне течения мира. Лжёт он всё. Знает, что должен, однако эгоизм человеческой сути, что так презираем драконами, диктует иное — и каждый день Чимин с этим борется так, как за земли свои не боролся, отчего чахнет всё больше. К концу третьей недели он даже серьёзно заболевает: исхудавший и раздражённый, правитель не пускает к себе никого, кроме Юнги, который не может от него заразиться, и создание, которое было подарком, а стало внезапно светом во тьме, баюкало воина в своих крепких объятиях, как малого ребёнка. Дракон в ту тяжёлую пору мог убить его тысячу раз, пользуясь слабостью тела и чужих ярких чувств, однако этого всё же не сделал — едва ли всё дело было в той самой взаимности, о которой Тигр так сильно мечтает, но, наверное, всё-таки в чести. Юнги — очень честный, и за добро всегда платит добром, а Чимин с первого дня относится к нему с небывалой заботой. К концу недели четвёртой, всё ещё чувствуя слабость по телу после болезни, он принимает решение. Оно его разбивает на миллионы осколков, но разум подсказывает: нет других путей, кроме этого. Потому что этот дракон, как и любой другой, на самом-то деле, заслужил то, ради чего когда-то и был рождён — свободы. Он велит принести ему самый прочный лобзик из тех, что только могут быть в армии правителя-завоевателя, после чего кладёт тот за пазуху и велит привести дракона к нему. Юнги обрёл силу, набрал вес и нарастил ещё больше мышц. Его кожа всё ещё остаётся до молочного бледной, а руки — холодными, но тело стало прочным, выносливым. Он и правда готов к тому, чтобы расправить свои могучие крылья в прямом смысле этого слова. — Нам нужно идти, — сообщает Тигр тогда, когда пленник предстаёт перед ним, а затем, повернувшись к рабам, добавляет: — Одним. И пешком. Юнги вопросов не задаёт — по крайней мере, до тех самых пор, пока они не покидают место стоянки. Ландшафт уже изменился с момента их встречи: вместо степей картинка сменилась на леса и обрывы, а прямо сейчас армия очень удачно идёт по перевалу, чтобы спуститься в долину к столице своей дорогой сердцу родины. Лучше места нет и не будет, а когда они отходят подальше, Тигр даёт себе вольность взять его за руку и вести дальше и дальше. — Ты всё-таки хочешь убить меня? — спокойно задаёт дракон свой вопрос спустя час пути. Иметь дракона-раба довольно опасно: известно ведь, что вместо крови у них по венам лава течёт, вместо сердец — осколки большого светила небесного, а вместо радужек глаз — жидкое золото, в то время как в вертикальных зрачках застыла вечная ненависть к человеческой расе. Драконов пытались менять, подавить, подчинить. Но никто никогда не пытался их… полюбить. И, может быть, в этом и есть ключ к разрешению этой вражды. Ведь Чимин полюбил — и никакой ненависти к драконьему роду у него теперь точно нет. — Ты можешь прочесть ответ в моей голове, — столь же спокойно отвечает Чимин, не оборачиваясь. — Я не хочу. Я давно перестал читать твои мысли, — замечает Юнги. Тигр к нему оборачивается, остановившись. — Но почему? — Я тебе доверяю. Ничего нового я там всё равно не найду, — пожимает пленник плечами, а повелитель вздыхает прерывисто, после чего поднимает к небу лицо, чтобы жгучие слёзы не поползли по щекам. Юнги не понимает такого его поведения, однако сохраняет молчание: всё равно всё узнает. — Нет, я буду не тебя убивать, — наконец, произносит Чимин, а затем, взяв его за руку, подходит к самому краю очередного обрыва. — А кого тогда будешь? — интересуется тот, глядя под ноги — туда, где земля обрывается. — Очевидно, себя, — шепчет Тигр в ответ, а затем прижимает его спиной к своей широкой груди в последнем объятии. — Из-за того, как сильно люблю тебя. Юнги не отвечает. Он и не должен. А Чимин, достав из-за пазухи лобзик, прижимает тот к полоске ошейника. Работа здесь муторная и не на пару мгновений, но кузнец обещал, что сталь эта мелкая пилка точно возьмёт. Дракон цепенеет, поняв, что происходит: не произносит ни слова, пока ошейник не падает наземь — драконья слеза, чёртов камень, Тигр пинает к обрыву туда, вниз, чтобы всё же разбился, зараза, и не препятствовал чужой жажде жить. И только тогда Юнги к нему оборачивается. И в глазах его жёлтых Чимин видит так много боли, сколько у него самого на сердце скопилось за всё это время. — Спасибо тебе, — шелестит дракон тихое, — я этого никогда не забуду. Клянусь. — Я люблю тебя, — повторяет Тигр, вновь чувствуя, как слёзы жечь глаза начинают. — И именно по этой причине я это делаю. Ты свободен теперь. Улетай, прошу. И не говори со мной больше. Кивнув, Юнги смотрит ему прямо в глаза какое-то время. А затем бесстрашно делает шаг в самую пропасть и, ахнув, Чимин было вниз смотрит... Но нужды в этом нет, потому что уже через секунду его, словно куклу, сметает порывом сильного ветра, а чёрный могучий дракон с большой чешуйчатой мордой застилает собой горизонт. Ровно мгновение. Ровно мгновение нужно было Юнги для того, чтоб улететь, на него не оглядываясь, и никогда уже не вернуться. Ровно мгновение. Ровно мгновение нужно было сердцу Чимина, чтобы разбиться навеки и остаться лежать битым месивом на каменистой земле горной гряды. Какое-то время он сидит без возможности шевельнуть хотя бы указательным пальцем. А затем воет в голос так громко, как это возможно. Юнги улетел. Жизнь Чимина на этом закончилась, но не жизнь его государства, а потому, хорошенько проплакавшись, оболочка от некогда Тигра поднимается на дрожащие ноги и бредёт в сторону места очередного привала. ...— А вот если б у нас был дракон, мы бы сейчас не дохли, как мухи! — это Намджун орёт три дня спустя, падая с кричащей от боли лошади, в круп которой только что прилетела стрела. — Дохли бы, потому что за нас он бы сражаться не стал! — больно, как больно. Болит лицо, болит тело, а в ушах звенит так, что даже шума боя не слышно, хотя он находится в его эпицентре. Нападение было внезапным и почти что на подступах к городу: армия одного из завоёванных им назад городов собралась по кускам и решила дать последний свой бой по уставшим от перехода людям Чимина. Ход подлый и мерзкий, лишённый чести и гордости — они напали на них на рассвете во время самой последней стоянки, растоптав у солдат жажду вернуться домой. И прямо сейчас они сильно проигрывают: даже банального строя не вышло, только масштабный набег сродни варварскому. Чимина сильно ранили в руку и в ногу, а кровь лицо залила, он ничего уже толком не видит от удара по голове, и земля под ногами опасно качается. Намджун едва смог выбраться из-под упавшей на него лошади, и он тоже ранен. Ранены все: кричат женщины, дети, рабы, кричит сердце Чимина в неистовой ярости и неожиданной, но ожидаемой скорби. Прости, сестрица, но я не смогу вернуться назад. Прости, сестрица, но я не дошёл всего ничего. Удар по лицу заставляет его упасть на колени и сплюнуть кровью на землю, однако напавшего валит на землю Намджун, ударяя того головой прямо о почву. А Чимин почему-то вдруг понимает, что едва ли сможет встать на ноги — едва ли сможет выйти из этой абсурднейшей стычки вообще. — Поднимайся, Тигр, давай! — словно через ушат воды слышит, но встать нет возможности. Он погибнет здесь, отвоевав все территории, которые были потеряны его отцом и дедом. Смерть эта будет смешной, потому что они почти вернулись домой, но не напрасной, потому что Чинара сможет управиться с любыми бунтующими и командовать армией — он в неё верит. Жаль, не увидит. Жаль, что щека уже прижалась к тёплой, пропитанной кровью земле. Жаль, что Юнги так ему и не сказал в ответ, что любит повелителя тоже — но он всё ещё не был обязан, разве не так? Так. Всё верно. И уже почти в забытье он слышит истошные вопли сотен людей: они врываются в уши со всей своей силой на одно только мгновение, потому что ранен он действительно почти что смертельно — а сил хватает только на то, чтобы слегка повернуть свою голову и приоткрыть заплывшие от ударов глаза. Лишь для того, чтобы увидеть дракона на небе — того самого, что вмешался в ход боя, преломляя его своей неистовой силой и мощью, и всё-таки стал первым из всех, кто выступил на стороне своего рабовладельца. Нет, не рабовладельца. Любимого — потому что Юнги, как оказалось, совсем не нужны были слова, чтобы доказать Тигру, что он его тоже. Закрыв глаза, Чимин выдыхает и позволяет себе провалиться в прохладную тьму. Спасён.
