Солнце на двоих

      Набойка женских шпилек бьется об асфальтированную узкую дорожку, которая петляет вдоль двора, где иногда неторопливо проплывают машины, оставляя за собой лишь легкий шум мотора. Ярослава постоянно одергивает юбку вниз, ближе к коленям, чтобы ничего лишнего не оказалось видно. Кожаные сапожки, хоть и неудобные, прекрасно скрывают небольшую дырочку на пятке капроновых колгот. Блузка новая, идеально выглаженная, белоснежная. Прядь каштановых волос, предательски выбившаяся из прически, постоянно падает на глаза, заставляя Ярославу нервно откидывать ее всякий раз. Ресницы густо накрашены тушью, губы подведены яркой помадой, на веках тени коричневых оттенков. В офисе Ярослава всегда должна быть в полной боевой готовности, безупречной до мельчайших деталей. Фюрер не любит серых мышей, это Ярослава поняла сразу, едва устроившись на позицию секретаря.       У Ярославы нога подворачивается на неровности асфальта, когда в спину раздается оглушительный, нахальный гудок автомобиля, заставляя вздрогнуть и чуть не упасть. Она делает глубокий вдох, пытаясь унять раздражение, чтобы не накричать на придурка, который это сделал. А когда перед глазами оказывается до чертиков знакомая физиономия и красная «копейка», Ярослава сумочку покрепче хватает, чтоб если что — посильнее треснуть по голове этому идиоту, который никак не хочет оставить ее в покое. Из-за опустившегося окна на Ярославу смотрит своими большими, наивно-круглыми глазами Щукин Вовка. Лыбу давит, как кот мартовский, наглый и самодовольный.       — Ясенька, солнце моя ласковое, — нараспев тянет он, глазками стреляя. Ярослава свои только закатывает от безнадежности и отчаяния. Этот парень неисправимый дурак, который ничего не понимает. — На работу спешишь? Давай подкину, а? С ветерком домчим за пять минут.       Ярослава медленно качает головой, пытаясь понять, что у Щукина на уме, и почему он так упорно продолжает ее преследовать. Смотрит на него своими шоколадными глазами, как на умалишенного, которому уже ничто не поможет.       — Щукин, у тебя котелок совсем не варит? — она сумочку поправляет на плече, затем скрещивает руки на груди. — Я же тебе вчера буквально сказала. Все, баста! Финита ля комедия. Зе энд. Даз энде. На каком мне еще языке повторить, чтоб до тебя наконец дошло?       — Так и я тебя не замуж зову, Юдина, — жмет Вовка плечами, изображая полное непонимание. Ярославе хочется ему врезать. — Кошка, ты че? Дикая, что ли? Так я это, приручить могу, — он довольно растягивает уголки губ в ухмылке, дергая густыми бровями.       Пикапер хренов.       — Щукин, себя приручи сначала, — фыркает Ярослава. — Ведешь себя, как малолетка в пубертат. У тебя спермотоксикоз, что ли? Так это тебе к доктору тогда, к специалисту.       — Да харэ уже колючки свои вытаскивать, Яська, — с лицом знатока, который постиг все тайны мироздания, просит Вовка. Он смотрит на Юдину так, будто уже давно просек ее и знает вдоль и поперек, читает как открытую книгу. Но нихуя. Даже она сама себя не знает на все сто процентов, а он тем более. — Лучше давай в киношку вечером сгоняем? Я два билета взял, на задний ряд. Все, как полагается. Приставать не буду, зуб даю, — ухмыляется довольный собой.       Ярославе от услышанного смешно становится. Она откровенно хохочет с Щукина. Юдина видит перед собой школьника, которому не дают купить то, что он хочет, и он готов на любые ухищрения. Но Ярослава не игрушка.       — Щукин, у тебя и так двух нет, — Юдина улыбается, отмахиваясь от Вовки точно от назойливой мухи, что привязалась и не хочет улетать. — Последних лишишься, оно тебе надо? Мне твои клятвы до лампочки.       — Так эт ж боевые потери, — оправдывается Щукин.       Юдина глаза нетерпеливо закатывает. Вова Щукин — банный лист, который приклеился и ничто не способно его отодрать. Никакие слова против него не действуют — Ярославе остается только в милицию пойти, но и это, кажется, бесполезно. Она уже и игнорировать его пыталась, демонстративно отворачиваясь и носом в разные стороны крутя; и на все известные русскому человеку стороны посылала, рукой направления указывая; и прямо об отсутствии чувств заявляла.       Но ничто не дает нужный результат — Щукин все также продолжает с утра караулить Яську у подъезда, вечером у института, катается за ней по пятам, пытаясь затащить куда-нибудь на свидание. Это утомляет.       — Ну, Ясенька! — Вовка почти скулит. — Ну что тебе стоит? Просто посидим, фильм посмотрим, попкорн пожуем. А потом я тебя сразу домой отвезу, обещаю! Без всяких там…       Юдина губы поджимает, тяжело вздыхая, и головой отрицательно машет. Ей этот поход в кино с Щукиным ни в одном месте не уставился, своих забот выше крыши, а еще и на этого час-другой выделять? Пошел в жопу этот Вовка.       — Все, Щукин! — Ярослава жестом руки, резким и решительным, отсекает все попытки Вовки продолжить разговор. — Давай, ты по своим делам, а я по своим. Не до кина твоего сейчас. Другую позови, обязательно найдется какая-нибудь.       На этом и заканчивает Ярослава, не дожидаясь ответа. Она резко разворачивается и быстрым шагом удаляется от «копейки» в сторону остановки. Ярослава смотрит на часы на тонком запястье — до автобуса остается меньше пяти минут. Гребаный Щукин! Из-за этого дурака Юдина на автобус опаздывает. Успевает проскользнуть пешеходный переход на красный свет, едва увернувшись от проезжающей машины, и запрыгнуть последней в набитый людьми автобус, словно в консервную банку. Внутри все друг друга толкают, извиняются, но продолжают напирать, просят передать за проезд. Ярослава глаза выпучивает от удивления, когда узнает, что стоимость билета с сегодняшнего утра не пять копеек, а все пятнадцать. А бабульки, сидящие на жестких креслах, трещат, как сороки, о том, что цены за ночь подскочили в три раза. Молоко теперь на полках по цене целой тушки куриной.       Весенняя Москва красивая. Юдина невольно зависает на зеленых пейзажах, которые проносятся за окном, проезжая по Неглинской улице. Ей удается разглядеть распускающиеся почки на деревьях и первые, еще робкие цветы. Ярослава еле протискивается сквозь толпу, чтобы сойти на Цветном бульваре. Шагает бодро по парку, чувствуя свежий, насколько это возможно в городе, воздух, и юбку одергивать не забывает. До «Курс-Инвеста» всего пять минут ходьбы.       Еще несколько месяцев назад Ярослава сидела на лавке с подружкой Варькой Христофоровой, болтала ногами и языком, лузгала семечки и смеялась с ухажеров Варькиных, где один хлеще другого. Тетя Галя, соседка по лестничной клетке, окликнула Яську, когда та возвращалась после института с набитой тетрадями доверху сумкой. «Та Артурчик, сын двоюродной сестры тетки моей знакомой, конторку некоторое времечко назад открыл, металлолом торгует. Секретаршу ищет, ну эту, принеси-подай», — кряхтела женщина. А уже через пару тройку дней Юдина была приглашена на собеседование лично к Артуру Вениаминовичу. Глазками своими похлопала, верхние пуговки на блузе расстегнула, юбочку повыше приподняла, ножки оголяя. Лапшин лыбился так противно, зубами стучал, что треснуть ему по физиономии хотелось. Но подставлять тетю Галю и ее «тихая, скромная, безукоризненно исполнительная и умная студентка института финансов» в рекомендации Яська не собиралась.       Поэтому до сих пор строит из себя такую, что столкнись она с кем-то из коллег за пределами офиса — не узнают.       Сама же Юдина далека от описания, которое ей дала тетя Галя. Тихой Ярослава никогда не была и не является по сей день. В садике пацанов за уши таскала и драки за бутерброд с маслом учиняла. В школе любила покрутиться, потрещать с девочками и мальчиками о всяком, совсем никак не относящемся к учебе. Хулиганкой никогда не была, а соображала быстрее некоторых, особенно удачно получалось цифры складывать. Бабуля научила золотому правилу — нужно представить, что деньги свои считаешь, тогда и дело пойдет быстрее. Так и оказалось. Юдина даже стала призером олимпиады по математике в 10 классе, в то время как одноклассницы на отлично сочинение писали и парней в коридорах целовали. Яське же до этого не было никакого дела. Она живая, искрящаяся, подобно небольшому огоньку, который все время кто-то пытается затушить или спрятать под покрывалом.       Ей не интересно сидеть тихо и незаметно, ей хочется кричать, смеяться, бегать, прыгать, жизнь слишком яркая, чтобы давать ей просто протекать. Юдиной необходимо вбирать в себя все вкусы, запахи, чувства, и она делает это с необыкновенным аппетитом. Но она научена и играть по правилам, когда это нужно. Ей не чужда и хитрость, и ловкость, и умение преподнести себя в нужном свете. Она знает, что иногда лучше молчать, а порой нужно сказать все прямо и откровенно.       И вот теперь она сидит в приемной перед кабинетом директора, стараясь спрятать свою истинную сущность за маской скромности и покорности. Отвечает на звонки, назначает руководителю встречи, составляет расписание, выполняет все, что говорит фюрер. Разве что юбку перед ним не задирает. Но с этим отлично справляется Оксана из кредитного отдела.       На КПП позицию занимают два амбала, которые точно из зоопарка сбежали. Дрозд и Орел. Птичник самый настоящий. Орел в будке сидит, ведет журнал учета входа и выхода, а Дрозд глядит по сторонам, чтоб ни одна падла чужая на территорию не прошмыгнула.       — Курлык, мальчики, — издевается Юдина, улыбаясь, и проплывает мимо Дрозда.       Орел в своем репертуаре: «Так, 7:49», — бубнит, записывая. «Юдина Я. И. Приемная», — добавляет, как будто это какая-то супер-важная информация. Ярослава ставит свою закорючку и выходит из будки.       — Дрозд, — охранник оборачивается к Яре, — ты смотри аккуратнее, злой он у тебя какой-то. Клюнет еще, не дай Бог, конечно.       — Юдина, блять! — не выдерживает Орел.       Ярослава дает деру. Ножками перебирает быстрей-быстрей, и вот она уже дверь в офис открывает, чтобы спрятаться от пернатой банды. Острым носом сапожка тыкает в кнопку и включает компьютер, заставляя машину загудеть тихонько. Вещи на напольную вешалку скидывает. На небольшой кухоньке, где стоит старенький холодильник и чайник, ставит воду кипятиться, две ложки кофе в чашку. Ярослава открывает черный блокнот с инициалами «А.В.», вычерченными ручкой на кожаной обложке. Данная книжка может оказаться весьма занимательным чтивом для тех, кому Лапшин не нравится. У Юдиной за время работы появилась прекрасная привычка — записывать каждое слово Артура, чтоб точно помнить, что этому херу было нужно. Так, под понедельником записано, что «привезти коньяк в баню любой ценой, иначе стоянку вагонов в Твери оплачивать буду сама натурой», в среду было велено «забрать из химчистки костюм и привезти в офис после обеда и похуй на еду, жрать меньше пора», в четверг Артур плевался ядом и извергал всю желчь, на которую только способен, а Ярослава подметила «встреча в банке в пятницу, срывается ебаный кредит». К слову, пятница наступила.       В приемную с шумом вбегает Оксана из юридического отдела. Длинноногая, будто специально сконструированная для привлечения внимания, — худенькая и кучерявенькая (бигуди творят чудеса!). Глаза — большие, голубые, словно два озера в ясный день, — подчеркнуты серыми тенями и черными стрелками. Губы — пухлые и покрытые розовым блеском. Тонкие, словно ниточки, колготки обтягивают стройные ноги, а короткая юбка в облипочку, как говорит бабушка Ярославы, подчеркивает тонкую талию. Из рубашки грудь в любой момент готова вывалиться и станет достоянием общественности. Она деловито, с чуть заигрывающей насмешкой, облокачивается на стойку и заглядывает на стол Юдиной.       Любопытная пизда.       — Тебе чего, Оксан? — Юдина по привычке закатывает глаза. — Артура еще нет.       — Для тебя Артур Вениаминович, — поправляет она. — Брякни, как придет, — отдает распоряжение, стуча насыщенными красными ногтями по деревянной столешнице. И тут же быстро ретируется, волосами махнув перед лицом Ярославы.       Все патлы бы ей повыдирать, чтоб знала. Вот сука, самая натуральная.       И это несмотря на яркую краску в волосах. В приемную за час успевают нагрянуть еще несколько человек. Среди них — Станислав Геннадьевич, из отдела логистики. Он — мужик-пиздабол с диким желанием перебрать косточки любому. Похлеще уборщиц и дамочек из бухгалтерии вместе взятых. Он постоянно шуршит бумажками, что-то о ком-то слышит и видит. Знает, кто с кем спит в офисе, кто кого на работу подвозит, кому дома прилетает от мужа по мордасам, а кто — «конченный каблук», потому что «отказался идти в баню с мужиками, прикинь».       Еще в приемную заходит Шура. Она — руководитель финансового отдела. Всегда в брюках со стрелками, в белой идеально выглаженной рубашке и шпильках. Коллега кладет на стол Юдиной два заявления об увольнении — свежие, с сегодняшней датой. Шура глядит так, будто сама Ярослава — это причина и виновница всех бед. В коллективе и так настроение — на нуле, зарплаты задерживают, а каждый поход в бухгалтерию — лишь напоминание о «Денег нет» и «Богу терпел и нам велел». Ярослава тоже терпит, ибо по-другому нельзя. Фюрер тех, кто свое мнение имеет не жалует. А найти сейчас работу студентке сложно, миссия почти невыполнима.       — Лапшину на подпись передай, — просит Шура, руки недовольно на груди складывая. Ногой топает, губы поджимает и челку поправляет. — Уходят одним днем, ничего отрабатывать не будут. Мы им и так должны за четыре месяца.       — Хорошо, — Ярослава откладывает заявления в сторону. — С деньгами совсем туго? — как бы невзначай спрашивает Юдина. Похер на других, за свою зарплату переживает.       — Сама же знаешь, «Мосинжпроект» пока ни копейки не перевел. И так уже всем должны, тьфу, — бурчит Шура и уходит, даже не попрощавшись.       Ничто так не портит нервную систему, как жизнь. И Шура прямое тому доказательство. Лапшин заявляется в офис только после обеда. Заходит в приемную, облаченный в потертый кожаный плащ, на подошвах ботинок — засохшая грязь Московских улиц. Его появление в «Курс-Инвест» тут же становится заметным: Оксанка, словно приклеенная, начинает щебетать, тенью скользя за Артуром Вениаминовичем, кто-то из сотрудников подходит с документами на подпись. Сам же Лапшин, прежде чем хлопнуть дверью кабинета с внушительной надписью «Директор Лапшин А. В.», обращается к Юдиной с привычной просьбой: сделать ему кофе и «обязательно с успокоительным». Ярослава, к этому времени уже ставшая профессионалом в этом деле, кивает. Чтобы добавить в напиток щедрую стопку коньяка, не нужно обладать сверхъестественными способностями, достаточно лишь иметь руки, растущие из правильного места.       Юдина, сверяясь с привычным распорядком дня Лапшина, отмеченным в ее блокноте, понимает, что фюрер сегодня посетил банк и вернулся в необычайно довольном расположении духа. А Артурчик таким бывает крайне редко. Яра ставит ароматный кофе перед боссом и мельком замечает какие-то новые, незнакомые бумаги на его столе. Взгляд случайно цепляется за строчку: «Долговая расписка». Яра тихонько выходит, прикрывая за собой дверь. Вспомнив о заявлениях, берет оба и направляется обратно. После бодрого «Можно!», входит.       — Артур Вениаминович, Александра Степановна принесла сегодня на подпись, — оповещает Яра и кладет перед Лапшиным два листа.       — О как, — хмыкает он. — А чего это вдруг? — косит под дурочка.       Юдина сдерживает порыв закатить глаза. Перед фюрером это категорически запрещено. Но в самом деле, какая, нахуй, неожиданность? Чего это люди, сидящие без зарплаты кучу месяцев, вдруг бегут из конторы, словно от чумы? Наверное, потому что на кухонном столе, в старой вазочке, печенье к чаю покупают не вкусное. Сарказм разъедает Ярославу изнутри, но ей приходится сохранять невозмутимое выражение лица.       Когда у Яры в трудовой книжке появилась первая запись об официальном трудоустройстве, бухгалтерия еще была живой. Она принимала посетителей, отвечала на вопросы о деньгах, и некоторым, особо нуждающимся, действительно выплачивала какие-то крохи. Теперь об этом все позабыли, словно это было в другой жизни, на другой планете. Потому что Шура всем строго-настрого запретила туда соваться. Все вопросы, касающиеся денег, теперь нужно адресовать ей напрямую, ведь «бедные девочки и так спят по ночам уже плохо». Чудовищная ирония.       Лапшин оставляет размашистые, царственные автографы на заявлениях об увольнении. Его подпись, как всегда, занимает чуть ли не полстраницы. Затем он шлепает дважды круглой печатью. Ярослава аккуратно забирает бумаги. На ее лице появляется дежурная, приветливая улыбка — та, что не выражает ничего, но и никого не отталкивает. С тихим «Спасибо» она удаляется. Юдина сдает документы Шуре, которая в этот самый момент, стиснув зубы, выслушивает нескончаемые жалобы очередного посредника на не проплаченные счета. Незнакомец, кажется, вот-вот перейдет в истерический крик. Если бы они только знали, как ей, Шуре, уже до глубины души похуй на все их возмущения. Что ей, обосраться, что ли, от их криков? К сожалению, это совершенно никак не поможет ситуации — денег от этого не прибавится.       Яра просиживает еще несколько часов, убивая время. Раскладывает на ИВЛ пасьянс «Косынка», бесцельно щелкая мышью. Ей скучно до зубовного скрежета, но делать ничего нельзя, кроме как ждать указаний. Когда раздается трель телефона, это звучит как выстрел в тишине кабинета. Она вздрагивает, но берет трубку. Из нее раздается приятный, мелодичный женский голос, который сообщает весьма неприятные вести: звонок прямиком из Душанбе, специальным, особо важным заказом для Лапшина Артура Вениаминовича. Ярославе ничего не остается, как сглотнуть сухость во рту и произнести дежурное: «Соединяйте».       Она переводит линию на телефон фюрера. Почти сразу же из его кабинета доносятся неразборчивые звуки — Лапшин начинает что-то бурчать под нос, сначала тихонько, затем все громче. Раздаются глухие удары — он хлопает ладонью по столу. Интонация его становится умоляющей, почти плачущей. Он буквально молит своих собеседников подождать еще некоторое время, обещает достать деньги в течение недели, клянется всеми святыми. Но люди по другую линию, судя по всему, на эти слова кладут большой и толстый — звонок длится всего несколько минут и после этого наступает резкая, звенящая тишина.       Из кабинета Лапшина раздается оглушительный крик, пронзающий тишину: «Коньяку мне! Бутылку, блять, Ярослава!». И она, как верная собака, без промедления встает и выполняет приказ, направляясь к запертому шкафчику с алкоголем, который хранится «на особый случай». Этот случай, судя по всему, настал.

***

      Варя Христофорова буквально сотрясается от гогота, хватаясь обеими руками за живот. Звук ее смеха раскатист и заразителен, он доносится откуда-то из самого нутра, обрываясь на высоких, почти визгливых нотах. Лицо горит багровым пламенем, красное, как переспелый помидор, а из носа, от избытка эмоций, тонкой, предательской струйкой течет сопля.       Но ей абсолютно плевать!       Сейчас Варвару, как ее называет Яра, слишком весело от новой истории про Щукина. Яра и Варя — это два неразлучных полюса, две половинки одной шумной вселенной. Их дружба длится уже на протяжении десяти лет, крепко зацементированная общими воспоминаниями, тысячами секретов и бесчисленными приступами смеха. Познакомились они еще в начальной школе, когда Варя, бойкая и румяная девчонка с копной рыжеватых волос, пихнула Яру локтем под ребро, потому что та слишком громко захихикала над учительницей. С того дня они сидели за одной партой, переживая вместе первые двойки, влюбленности и разочарования.       В школьные годы они были известны как «оторвы», но в самом хорошем смысле слова. Всегда в центре внимания, готовы к приключениям. Они могли довести любую историю до абсурда, превратить скучный урок в маленькое представление и заставить смеяться весь класс, включая строгую математичку. Варя была заводилой, генератором идей, а Яра — ее верной спутницей и идеальным партнером по «преступлениям». Они могли часами шептаться, обмениваться записками, украшенными сердечками и глупыми рисунками. Их почерк, кстати, почти идентичен, что не раз выручало их на контрольных. Рюкзаки обеих всегда были полны ненужных, но «очень важных» мелочей: блестящие наклейки, сломанные заколки, записки от мальчиков, которые они потом вместе разбирали по буквам, пытаясь расшифровать скрытые смыслы.       Обе были громкими хохотушками, чьи звонкие голоса звенели в школьных коридорах, и яркими красавицами — какими они сами себя считали. Свои «извилины в черепной коробке» они тоже ценили, гордясь тем, что не просто красивые, но и сообразительные девчонки.       И главное — они стопроцентные, истинные москвички.       Сейчас Варя, несмотря на то что ее родители владеют хорошим домом в живописном Подмосковье, держит за собой комнату в старой коммуналке. Это ее личная территория, символ независимости, даже если условия там далеки от идеальных. Варя знает себе цену до последнего рубля, до последнего взгляда. Поэтому какого попало ухажера она не ищет и даже не рассматривает. Ей нужен мужчина, который будет старше, обязательно состоятельнее — не для того, чтобы содержал ее, а для того, чтобы ей не приходилось о чем-то волноваться, чтобы рядом была скала. Ей нужен «большой мишка» — нежный, но сильный, тот, кто сможет ее защитить, обнять крепкими лапами и дать ощущение абсолютной безопасности и покоя. А самое важное — тот, кто сможет оценить ее, такую громкую, яркую и настоящую.       — Так раз зубы предлагал, надо было брать, Ярка, — Варя не просто хохочет, она издает серию раскатистых, грудных звуков, которые, кажется, сотрясают всю ее невысокую фигуру. Она откидывает назад копну непослушных волос, которые то и дело лезут в глаза.       — Глядишь, так на челюсть в старость и насобираешь. Батя говорит, она не из дешевых.       Ярослава щипает подругу за пухлую щеку. Варя тут же наигранно морщится и надувает губы. Вылитый хомяк, обиженный на весь мир.       — Смотри, хавальником не щелкай, а то самой понадобится, — фыркает Юдина. — А ты меня знаешь: я своим делиться не люблю.       — Даже со мной? — Варя, притворно ужаснувшись, театрально прикладывает руку к груди.       Они доходят до массивной темно-коричневой деревянной двери, ведущей из светлых университетских коридоров на улицу. Залитые солнцем, высокие окна коридора отражают их силуэты, пока они медленно идут мимо, шурша листами конспектов в сумках. Варя толкается плечом в ручку. Дверь со скрипом поддается, открывая прохладный, свежий воздух и шум оживленной улицы. Юдина чуть приседает в игривом реверансе, приглашая подругу пройти первой.       — С тобой не поделись, так ты насильно отожмешь, — Ярослава хихикает, проходя следом за Варей, и тут же ежится от резкого порыва ветра, поправляя шарф.       Девочки неторопливо шагают от здания университета в сторону общественной остановки. Вокруг кипит студенческая жизнь: кто-то спешит на вечерние пары, кто-то перекусывает булочками на ходу, кто-то оживленно спорит, размахивая руками.       Резкий гудок автомобиля буквально разрывает вечерний воздух, заставляя нескольких прохожих вздрогнуть и обернуться. Из окна ярко-красной «копейки» высовывается растрепанная голова Вовки. Его вечно взъерошенные русые волосы топорщатся во все стороны, а на лице расплывается широченная, самоуверенная улыбка. Глазки хитро и настойчиво стреляют в Яру. Одной рукой он непринужденно держит руль, а второй цепляется за дверцу. Варя при виде Щукина со смеху прыскает и спешно прикрывает рот ладонью, пытаясь подавить рвущийся наружу хохот. Но глаза, полные искрящегося веселья, предательски выдают ее.       — Яська, бонджорно, — Вовка произносит французское приветствие явно громче, чем следовало бы, да еще и с излишней пафосностью.       Юдина от одного этого голоса, от его наглой жизнерадостности, готова сейчас биться головой об ближайшую стену. Внутри все сжимается от глухого раздражения. Она совершенно не понимает, что этому навязчивому ухажеру опять нужно от нее. В душе теплилась хрупкая надежда, что после их утреннего диалога, когда она предельно ясно дала понять, что ему ничего не светит, он хоть немного поумерит свой чрезмерный КПД и исчезнет с глаз долой хотя бы на несколько дней. Нихуя, как говорится, не вышло.       — Бонсуар, умник, — смех Вари вырывается наружу звонкой, ехидной струйкой.       — Какая разница, Варюх? — Вовка беззаботно отмахивается. Его взгляд снова приклеивается к Ярославе. — Яська, падай на пассажирское, до дома домчу. Устала пади, а?       И ведь правда. Ярослава чувствует, как каждый мускул в теле ноет. Весь день на ногах — сначала работа, потом сразу на занятия в университет. Перспектива толкаться в набитом общественном транспорте, вдыхая чужие запахи и слушая раздражающий гул, вызывает откровенное отвращение. Но что лучше: выслушивать нескончаемую болтовню и навязчивые подкаты Щукина, который, кажется, никогда не замолкает, или же молча ехать в автобусе, уставившись в окно на мелькающие огни вечерней Москвы? Это еще неизвестно и смотря с какой стороны на это взглянуть.       Варюха, не церемонясь, тычет локтем Юдину в бок. Она недвусмысленно кивает головой в сторону красной «копейки», ее взгляд красноречиво говорит: «Погнали, чего тормозишь?».       А Юдина знает. Ох, как она прекрасно знает. Если сейчас она прыгнет в эту пыхтящую машину, то завтра, как штык, ровно в семь утра, Щукин будет маячить под окнами, гордый собой. Нужно ли ей это? Нет, конечно! Столько нервов и усилий было потрачено на то, чтобы отвадить его. Готова ли она терпеть его назойливость сейчас, в обмен на недолгий комфорт? Возможно, если Щукин подгонит ей утренний кофе из «Макдональдса». Тем более, что вываливать за него почти сорок копеек Яра откровенно не готова — это целый обед в столовой института!       — Варьку тогда надо закинуть на хату, — Юдина, ставя ультиматум, демонстративно складывает руки в замок на груди, чуть отставляет ногу, каблук звонко стучит по асфальту. — Не гоже барышне одной по темным улицам слоняться.       — Да без б, Ясь! — фыркает Вовка, его улыбка становится еще шире, а глаза загораются победным огоньком. Кажется, ему совершенно все равно, куда ехать, лишь бы Яська согласилась.       Нырнув обратно в салон машины, он резким движением выкручивает руль в сторону девушек, и ударяет по тормозам. Красная машинка встает в аккурат рядом с ними на обочине, издав последний, протяжный скрип. Варя, с присущей ей бесцеремонностью, буквально запрыгивает на задний диванчик, швыряя свою потертую сумку куда-то в сторону. Юдина, с едва заметным вздохом обреченности, занимает место впереди, рядом с Вовкой. Ее рука, словно по наитию, тут же тянется к ремню безопасности и протягивает его перед собой, закрепляя с щелчком. Кто знает, какие тараканы живут в этой отчаянной голове Щукина; не дай Бог, он решит угробить их всех, чтобы быть навсегда с Юдиной. Ярослава начинает ковыряться в бардачке, перебирая пыльные кассеты. На заднем кресле Христофорова уже раскидала конечности по всему дивану. «Бутусова давай!» — требует она, не терпящим возражений тоном. И Ярослава, повинуясь, находит нужную кассету и вставляет «Наутилус Помпилиус» в магнитолу. Из дребезжащих колонок тут же разливаются первые, всем до боли знакомые аккорды вечной «Я хочу быть с тобой». Варя и Яра, не имея всякого стыда, начинают завывать в унисон с Бутусовым на припеве. Щукин на это зрелище только глаза закатывает, плечи подрагивают от сдерживаемого смешка. Он сворачивает в сторону Бауманской улицы, где в районе больницы живет Христофорова. Варя и Яра обнимаются на прощание. Христофорова, уже отстранившись, напоследок дергает бровями, на лице расплывается ехидная, знающая улыбочка. Этот взгляд будто говорит: «Ну что, Яська, попалась?». Юдина в ответ лишь легонько хлопает ее по плечу, прежде чем раздается глухой, но решительный хлопок автомобильной двери.       До дома Ярославы ехать теперь почти сорок минут, и это совсем в противоположную сторону от Варвариной хаты. И все это время Юдина обреченно выслушивает Вовку, который, кажется, поставил своей целью жизни посвятить ее в тонкости своего существования в вечной «френдзоне». Хотя он далеко не друг.       Да какой там друг!       Юдина больше не пытается объяснять это Щукину, просто молча пялится в окно, словно загипнотизированная. Ее взгляд ловит проносящиеся мимо огни машин, останавливается на ярких, но уже тускнеющих в вечерней мгле разноцветных витринах магазинов. Некоторые из них уже полупустые, их товары кажутся особенно сиротливыми под неоновым светом.       Вовка, совершенно неожиданно, с грохотом ударяет по тормозам, заставляя колеса завизжать, а «копейку» резко клюнуть носом. Юдина тут же инстинктивно вцепляется в ремень, когда по инерции ее тело дергает вперед, едва не приложившись головой о приборную панель. Сумасшедший, все-таки, этот Владимир, мать его, Щукин! А он, как ни в чем не бывало, держит руку на руле, а сам сидит вполоборота, повернувшись лицом к Яре, будто ничего особенного не произошло. Девчонка, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, спешно отстегивает ремень и уже собирается рассыпаться в скромной, дежурной благодарности, как Вова опережает ее, произнося с легким вызовом:       — Вот и дома, — цокает он языком, и затем с характерным, неприятным «харк» сплевывает в открытое окно. — А так тряслась бы в этом автобусе, херня-я.       — Ага, — хмыкает Юдина. — Ну я пойду, поздно уже, бабушка одна.       — Ясь, ну, а… — Вовка что-то мямлит, слова путаются и теряются в воздухе, но Яра даже не пытается его понять.       А когда он, с какой-то дикой, неуместной самоуверенностью, губехи свои пухлые тянет к ней, то и вовсе замирает девка. Глаза расширяются от шока, а внутри все холодеет от такой беспардонной наглости. Она зависает на долю секунды, пытаясь осознать происходящее. Но когда в себя приходит, ее реакция мгновенна: она хватает Щукина за губы с неожиданной силой и тянет на себя, заставляя бедненько замычать испуганной коровой.       — Бочок потек, что ли, Щукин? Куда цедильню свою тянешь? — голос Юдиной звучит низко и угрожающе.       Вовка, застигнутый врасплох, вытаращивает шары по пять копеек. На Юдину он смотрит, как на сумасшедшую.       — Ясь, ты че?.. — еле языком шевелит паренек, пытаясь вырваться из ее железной хватки.       — Катись домой, Щукин, — фыркает Юдина, с силой отталкивая его от себя и выпрыгивая из машины на улицу. Дверца захлопывается с громким стуком. — И еще раз полезешь ко мне — губы оторву.       Она даже не смотрит на него, стремительно направляясь к подъезду.

***

      В бильярдной царит полумрак. Тяжелые бархатные шторы не пропускают свет с улицы, а над столами низко висят лампы под широкими зелеными абажурами, выхватывая из темноты идеально ровное сукно и сизые кольца табачного дыма.       — Полосатый, гляди какая цаца, — Космос, вальяжно откинувшись на спинку высокого кожаного дивана, проводит сальным взглядом официантку в короткой юбке. Он тянется всем телом, как сытый кот, и с силой хлопает Витю по плечу. —Жопа — орех, так и просит, чтоб ее в лузу загнали.       Пчелкин мельком глядит вслед девчонке. Фигурка и правда зачетная: тонкая талия, округлые бедра, длинные ноги… В любое другое время Витя бы уже расплылся в своей фирменной ухмылке и выдал пару подкатов, но сегодня внутри как-то пусто и мутно. Меланхолия накатила нежданно-негаданно. Хер сегодня на выходном, ему тоже отдых полагается.       Витя молча отмахивается от друга и берет со стойки тяжелый, идеально отполированный кий. Сейчас ему хочется только одного — чувствовать ладонью холодное дерево и слышать сухой, резкий стук сталкивающихся шаров. Это успокаивает, в отличие от бесконечного трепа Коса.       — Космос, у тебя че не телка, то потенциальный объект для ебли, — бросает Витя, не оборачиваясь. Он подходит к столу, примеривается и встает в позу.       Взгляд сосредоточен на белом шаре. Резкий выдох, точный удар — и раздается грохот разбиваемого треугольника. Шары брызгают в разные стороны, а один с глухим стуком падает в угловую лузу. Успешное начало. Пчелкин едва заметно кивает самому себе.       — Ну, а как, Пчел? Жизнь — она короткая, — Космос закидывает в рот орешек. — Когда такой мед перед глазами щеголяет, грех не зачерпнуть.       — Так иди номерком обзаведись, че ты тут соловьем заливаешься? — к столу подходит Саша.       Саня — просто буддийский монах. Спокойным и серьезный, как удав. В руке держит запотевшую кружку пива, на стенках которой медленно сползает густая пена. Белый присаживается на край стола, наблюдая за игрой. Чуть поодаль, в глубоком кресле, тонет Фил. Валера молчит, сосредоточенно выпуская облако дыма и лениво наблюдая за друзьями.       — Да я че… я ж для поддержания разговора, — Космос притворно обижается. Но по шарам видно — уже прикидывает план штурма официантки.       Саша отхлебывает пива и глядит на Пчелкина, который уже мелит кий для следующего удара.       — Пчел, ты че такой кислый?       — Кислая жопа у муравья, а я задумчивый, Сань.       Витя прицеливается. Удар! Кий сухо щелкает, но шар, вильнув у самого края, бьется о губу лузы и лениво откатывается назад. Пчелкин выругивается сквозь зубы и отступает, освобождая место.       Валера поднимается. Его очередь шары загонять. Витя отходит в сторону.       — Я вот че думаю, братья, — начинает Саша с серьезной миной. — С автосервисом ясно, это копейки на семечки. А вот северные рынки, где у нас доля — Рижский, Петровско-Разумовский и по списку. Че они нам дают?       Вопрос, ясен хер, риторический. Для Вити ответ очевиден и материален — бабки. Возможность не выживать, а более-менее жить по-человечески. Покупать шмотки не на рынке, водить девчонок по ресторанам, помогать родителям. Пчелкину далеко ходить не надо, достаточно раз приехать в отчий дом, пройтись по подъезду и двору, чтобы увидеть всю плачевность ситуации в их стране-матушке. И возвращаться туда Витя не собирается. Никогда.       — Кусок хлеба с маслом, — жмет плечами Космос.       — А че еще? — Белов подается вперед, и свет лампы мажет по его лицу. Витя видит — Сашу несет. В голове у Белова уже, скорее всего, сложилась какая-то схема.       От этой демагогии у Вити начинает тянуть под ложечкой. Хочется больше конкретики, а не философских изысканий.       — Геморрой, — ухмыляется Пчела.       — Именно. — Саша ударяет ладонью по столу, так что кружка звякает. — Мы имеем дикий геморрой. С лохами, ментами, дольщиками, ломщиками, отморозками, а получаем, по большому счету, фигу с маслом. Никто нас по тому же большому счету не уважает.       — Ну, я так не сказал бы, Сань, — канючит Космос, кривя губы в капризной гримасе, как обиженная барышня. Ему-то статус «авторитета» на районе греет душу больше всего на свете.       — Короче, братья, я о чем хочу сказать. Расти надо. Масштаб менять. Почему при одинаковых условиях производства, скажем, с теми же солнцевскими, мы получаем в пять раз меньше? А? — Саша окидывает друзей взглядом.       — А ты сам как считаешь? — вопросом на вопрос отвечает Кос.       — Потому что пора менять политику. Хватит мелочь по карманам тырить. Как говорил Дэн Сяопин: «Пусть расцветают сто цветов». Нам нужны серьезные темы.       В этот момент раздается двойной глухой стук. Фил, не отвлекаясь на высокие материи, одним ударом отправляет два шара в одну лузу. Он выпрямился, вытирая руки платком, и совершенно серьезно, без тени улыбки, выдает:       — Цветы азеры не отдадут.       На секунду воцаряется тишина, а потом Космос прыскает, не выдерживая абсурдности момента. Даже у Пчелы приподнимаются уголки губ. Только Саша остался серьезным и Витю это пугает. Зная друга, он уже видит эти «цветы», и они явно пахнут не розами, а большими деньгами и порохом.       В бильярдной в какой-то момент становится заметно прохладнее — то ли окно раскрыли на полную, то ли сам разговор перешел в ту стадию, когда по спине пробегает легкий холодок. Космос, не умеющий долго сидеть без дела, выписывает кием в воздухе незамысловатые пируэты, будто фехтовальщик на разминке.       — А вот компьютеры как? — Кос воодушевляется, глаза сияют «купеческим» блеском. — «Эста», «Видикон», «Омега»… Я тут прикинул, по району штук десять фирм таких. Наехать, прижать — и пускай отстегивают за спокойствие. Тема-то жирная, каждый второй сейчас хочет себе эту коробку с кнопками.       Витя молчит, рассматривая белый налет мела на кончиках пальцев.       Эта тема — его «заначка», которую он придерживал до поры до времени. В голове прокручивается образ Артурчика —бывшего соседа, который раньше и двух слов связать не мог, а теперь взлетел, точно «Протон» с Байконура. Сплетни доносили, что Артурчик теперь «большой человек»: офис, иномарка с водителем, квартира в фасадном доме в центре… Пока Пчелкин лазит по грязным рынкам, выбивая копейки из торговцев укропом, этот хлюпик гребет бабки лопатой.       Белов, прислонившись спиной к стене, скрещивает руки на груди.       — Компьютеры — это хорошо, Кос. Красиво звучит, — Белов деловито фыркает. — Только бум этот скоро спадет. Как с белых яблонь дым. Год-полтора максимум — и эти конторы начнут лопаться, как мыльные пузыри. Нам нужно чет фундаментальное, понимаешь?       — Ну, Белый, ты сам не знаешь, чего хочешь, — Космос в сердцах плещет руками, едва не задевая низко висящую лампу. — То тебе мало, то тебе мелко…       Пчелкин говорит четко и по слогам:       — «Курс-Инвест».       — Ну, ты махнул, — свистит Холмогоров.       — А че махнул? — Витя мгновенно подбирается весь. — Они только-только взлетели. По моим каналам — их пока никто не ведет. Чистое поле, Сань. Бери — не хочу.       Белов медленно ставит кружку на стол. В глазах, направленных на Витю, тот самый «волчий» огонек, который Пчелкин знает слишком хорошо. Кураж. Саня чует крупную добычу.       — А конкретнее? — интересуется Саша.       — Малое предприятие «Курс-Инвест». Артурик Лапшин — сосед мой бывший, — Витя начинает загибать пальцы. — Месяц назад въехал в шикарный офис на Цветном. Спектр широкий: компьютеры, недвижимость, цветные металлы… Прут как танки. Одна сложность — неясно, откуда такой резкий подъем. Кто-то за ним стоит или просто пацану поперло — надо пробивать.       Космос, видя, как Саня заглатывает наживку, ерзает на месте. Пытаясь потушить разгорающееся пламя авантюризма, он бормочет под ном:       — Знаешь, Сань… лучше синичка в руках, чем перо в боку. «Курс-Инвест» — это тебе не на рынке палатку бомбить. Там дяди серьезные могут оказаться. Если тебе по фигу — сам и пробивай.       — Легко, — коротко бросает он.

***

      Яра прилично заебалась. Город за целый день буквально выжимает ее. Когда-то, в далеком детстве, когда мир пах клубничной жвачкой и мамиными духами, Ярослава Юдина мечтала работать и быть богатой русской женщиной в тяжелой соболиной шубе. Но все это осталось в прошлом.       В нынешней России заработать честно — задача из области фантастики, а обычной девчонке из среднестатистической семьи это и вовсе кажется невозможным. Ярослава получает почти физическое наслаждение, скидывая туфли с ног. Ступни горят, а в икры будто налили гипс, который прямо сейчас начинает застывать, стягивая мышцы тупой болью.       Она привычно протягивает руку в темноту, пальцы нащупывают пластик выключателя. Резкий, теплый свет заливает прихожую, заставляя Яру на секунду зажмуриться. На старом комоде с зеркалом, чьи лакированные бока давно покрылись сетью мелких трещин, замирают привычные вещи: пыльная фиалка в глиняном горшке, вазочка, доверху набитая ключами и мелкими монетами, и флакон недорогих духов — Яськин трофей, купленный на первую стипендию. Со стен, в строгих рамках, смотрят лица с семейных фотографий.       — Ярочка, — тихонько зовет из глубины квартиры хриплый, надтреснутый женский голос.       Юдина швыряет сумку на пол. В квартире воняет болезнью. Это аромат, который невозможно описать, но если встречаешься с ним однажды — запоминаешь навсегда. Ярослава даже врагу не пожелает ухаживать за человеком, который не имеет сил даже сесть. Это все равно, что каждый день понемногу отдавать свою собственную жизнь, вливая ее в чужие, остывающие сосуды.       Яра тихонько проскальзывает в спальню. В комнате полумрак. На широкой кровати, которая теперь кажется непомерно большой для своей хозяйки, закутанная в выцветшее фланелевое одеяло, лежит Алевтина Филипповна. Бледная, почти прозрачная, лицо пересечено сетью глубоких морщин.       Юдина присаживается на самый край матраса. Она берет женщину за руку — ладонь бабушки сухая и легкая. Алевтина Филипповна тихонько хрипит, и грудь едва заметно вздымается под слоями ткани.       Когда-то в эту квартиру принесли похоронку. Известие о гибели Юдина Ивана Григорьевича обрушилось на них лавиной. Та боль была огромной, неподъемной. Мир стал серым и пугающе тихим. А через несколько месяцев судьба нанесла второй удар — маму унес инсульт, тихий и беспощадный. Юдина помнит, как стояла у свежей могилы, глядя на яркие, неестественно красивые цветы. Чудилось, что это плохой сон, душный морок, от которого она вот-вот очнется в своей детской кроватке. Хотелось кричать, рвать ногтями землю. И только бабушка, чьи объятия тогда были крепкими, как стальные обручи, удерживала на плаву.       — Как ты сегодня, ба? Медсестра приходила?       Юдина поднимается. Прозрачное стекло ампул холодно поблескивает в слабом свете. Она пересчитывает их — на одну меньше.       — Приходила… ставит больно, зараза! — ворчит Алевтина Филипповна. Она закашливается, прижимая ладонь к горлу. — Попросила другую прислать, а она давай мне про нехватку персонала петь… Шельма этакая, только и ждет, когда мы, старики, ноги протянем!       — Ба, не ругайся, — Яра подходит к окну и поправляет шторы, тщательно смыкая края, чтобы утренние лучи не ворвались в комнату. — Чаю хочешь? С лимоном, как ты любишь?       — Да какой чай, Яра! — бабушка чуть приподнимает голову с подушки. — Ты в институте когда была последний раз? Все бегаешь где-то, работаешь…       Юдина натягивает на лицо привычную, успокаивающую улыбку. Она подходит ближе и заботливо поправляет подушку.       —Алевтина Филипповна, вы же на пенсии уже сто лет, забудьте про строгость. Была я в институте, все там в порядке. Преподавателям даже нравится, что я уже нашла работу по профессии. Говорят, из меня выйдет отличный специалист. Практика — это главное.       — По какой профессии, дуреха? — ворчит Алевтина Филипповна. — Знаю я твои «перспективы». Таскаешь этому хрену в малиновом пиджаке кофе да бумажки из одного кабинета в другой. Секретарша на побегушках — вот твоя специальность! Бабушка пытается поправить сползшее одеяло, но пальцы только скребут по пододеяльнику.       — Это пока, — защищается Яра, быстро перехватывая край ткани и бережно подтыкая его под бок. — Сейчас Зойка из финансового в декрет уйдет, и меня сразу на ее место возьмут. Артур Вениаминович так и сказал. Это временные трудности, ба.       Ярослава невольно опускает глаза, изучая трещинку на линолеуме. Ложь горчит на языке, как дешевый растворимый кофе. Артурчик, конечно, ничего подобного не обещал — он вообще редко смотрит ей в лицо, предпочитая задерживать взгляд гораздо ниже. Но нервничать бабушке сейчас — все равно что подливать бензин в тлеющий костер.       — Да Артур этот тебе, малолетке, по ушам ездит! — гремит бабуля. — Все ждет, когда под юбку сможет залезть, сукин сын. Видала я таких «благодетелей». А ты, наивная манда, уши развесила, губу раскатала!       Яра тяжело вздыхает. Характер Алевтины Филипповны всегда был колючим. Она никогда не подбирала выражений, даже по отношению к самым близким. Рубила правду-матку с плеча. Сорок лет в коррекционной школе не прошли даром: они вытравили из нее всякое желание миндальничать, научили говорить прямо, хлестко и до боли обидно.       — Успокойся, ба, тебе нельзя нервничать, давление опять подскочит, — Яра пытается усмирить эту внезапную бурю.       Она смотрит на бабушку — на седые, жидкие пряди, разметавшиеся по подушке, на стальной блеск серых глаз, в которых все еще теплится воля, способная согнуть подкову. Юдиной хочется забиться в угол. Бабушка всегда будет стоять на страже, даже если ее единственное оружие — острый язык, а сама она не может самостоятельно дойти до кухни.       — Артур Вениаминович нормальный мужик, деловой. Тем более, у него есть Оксаночка, — Яра ухмыляется, вспоминая холеную любовницу босса. — Свое место под солнцем и в его «Мерседесе» она никому не отдаст. Так что за мою юбку можешь не переживать.       — Сегодня Оксаночка, а завтра ему интересна Ярочка, — стоит на своем Алевтина Филипповна. — А ты ж ему даже слово пукнуть против не сможешь. Уши развесишь, в рот заглядывать будешь, и все — поминай как звали.       Ярослава качает головой. Она держится за свою работу, как за единственный спасательный круг в океане безденежья. И похуй на маслянистые взгляды Лапшина и его привычку «случайно» касаться ее плеча.       — Ба, да перестань ты, — шепчет Ярослава.       Алевтина Филипповна внезапно умолкает, губы обиженно поджимаются, превращаясь в узкую бледную ниточку.       — Я устала, ба. Просто вымотана. Завтра рано вставать, опять эта беготня… Давай спать, — Яра пытается уйти от разговора.       — Да, Ярочка… — тихо отзывается бабушка. — У самой уже веки пудовые, тебя только и дожидалась. Ты найди там, на кухне, что покушать можно…       — Спокойной ночи, ба.       Яра выходит из комнаты, оставляя дверь приоткрытой. Она прислушивается к каждому шороху, к натруженному дыханию.

***

      Юдина скучающе раскладывает «косынку» на пузатом мониторе. Указательный палец методично клацает по кнопке мышки. На экране карты с мультяшными рубашками перелетают из стопки в другую. Лапшин за дверью своего кабинета гремит сейфом и громко переговаривается с кем-то по телефону. Судя по обрывкам фраз, Артурчик собирается «перетереть дела» на выезде, и Яру это совершенно не трогает. Для нее отсутствие фюрера — лучший подарок.       Оксаночка, чьи начесанные волосы зацементированы литром лака «Прелесть», уже раз пятый за полчаса проплывает мимо с важным видом. Она то и дело ныряет в кабинет Артурчика с какими-то «срочными подписями», оставляя за собой густой шлейф приторных духов. А Шура в очередной раз приносит чье-то заявление на увольнение. Ничего нового. Из открытого окна в приемную врывается прохладный весенний ветерок. Он пахнет талым снегом, первой пылью и бензином. Сквозняк перебирает бумажки на столе Яры, шелестит календарем с видами Альп. Рабочий день кажется на удивление спокойным.       — Вы к кому? Куда прешь, я спрашиваю! — вдруг доносится до Яры голос Дрозда. Юдина тут же замирает, курсор застывает на полпути к королю червей. Любопытство подбрасывает ее со стула.       Яра буквально приклеивается к оконному стеклу, а затем, не выдержав, распахивает его настежь, чуть ли не по пояс высунувшись наружу. Челюсть медленно, но верно ползет вниз.       У ограды стоит «лайнер» — огромный автомобиль, выкрашенный в какой-то безумный цвет. Машина кажется инопланетным кораблем, случайно приземлившимся среди разбитого асфальта и облупленных стен. За ним новенькая «девятка».       — Ничего себе занесло… — бормочет Яра, щурясь от солнца. Сердце начинает биться чуть быстрее. Тихий день явно подходит к концу.       — Скажи Артуру, Витя Пчелкин приехал, — бросает один из парней, задирая нос к небу с такой запредельной важностью, будто он как минимум наследный принц.       Юдина, вцепившись в подоконник, рассматривает его с жадным любопытством. Симпатичный, зараза. Так и лучится обаянием.       Дрозд на секунду запинается.       — Подождите, — чеканит подчеркнуто вежливо. Он быстро скрывается в своей застекленной будке, похожей на аквариум.       В приемной оживает динамик селектора. Голос Дрозда звучит глухо и с характерным треском помех:       — Здесь к Артуру… Витя Пчелкин приехал.       Ярослава реагирует мгновенно.       — Жди, — коротко бросает она в микрофон и, сорвавшись с места, несется к двери.       В кабинет фюрера влетает после чисто символического стука. Лапшин в этот момент стоит у зеркала, накидывая на плечи пиджак. При фамилии «Пчелкин» на мгновение замирает, но в итоге всплескивает руками.       — Добро, пусть заходит.       Яра передает распоряжение Дрозду и пулей возвращается к окну. Ну и киношка! Прямо «Место встречи изменить нельзя», только декорации побогаче.       — Проходите, — кивает охранник.       — А че, открыть в обязанности не входит? — миролюбиво интересуется паренек в длинном зеленом пальто. Настоящий модник: шарф повязан, походка легкая, пружинистая. — Сервис на нуле.       Он сам перевешивается через невысокую ограду, с лязгом отодвигает засов, и лихая троица вваливается на территорию.       Один из них — настоящий шкаф, здоровый, с тяжелым взглядом. Проходя мимо будки, он вдруг притормаживает. Расплывается в приторно-любезной, почти издевательской улыбке. Он протягивает огромную ладонь и трогает пластиковый бейдж на груди опешившего Дрозда.       — Руки! — рявкает охранник, дергаясь назад.       — Похож… — выдает вердикт великан. — Иду, иду! — весело кричит он друзьям, которые уже скрылись в тени арки, и прибавляет шагу, оставляя Дрозда обтекать от такой наглости.       Ярослава отчетливо слышит, как группа наглых и нахальных поднимается по офису. Они громко смеются, по-хозяйски смотрят по сторонам и дам провожают совсем не джентльменскими взглядами. Такие мужчины умеют показать себя. И манят до одури сильно. Щукин вот так не умеет. От него почему-то хочется спрятаться как можно скорее. Ярослава понимает, кто они такие. На запястьях блестят не дешевые часы и браслеты. Не предприниматели.       Лапшин вылетает из своего кабинета, и на него тут же набрасывается конторский юрист с пачкой бумаг.       — Я тебе последний раз сказал — все подписи до десяти! — ругается Лапшин, выхватывая ручку. Он расписывается размашисто и сует документ обратно. — Машина через десять минут, имей в виду.       Напротив, вальяжно привалившись к стене, наблюдает Витя Пчелкин. На лице дерзкая, почти вызывающая ухмылка. Стоит так, будто весь мир, включая Лапшина, принадлежит ему по праву сильного.       — Не позже, — Витя с издевкой тычет пальцем в сторону замершего юриста, который, кажется, боится даже дышать в присутствии такой делегации.       Заметив Пчелкина, Артур на секунду каменеет. Он то ли хочет рассмеяться, то ли заплакать. В итоге получается какой-то нервный оскал.       — Витек, ты ко мне? — Лапшин расставляет руки в стороны, пытаясь изобразить радушного хозяина. — Чего надо-то?       — Ну здравствуй, Артурик, — Пчелкин цедит с таким пренебрежением, что оно почти физически ощутимо. Они обмениваются рукопожатием. Ярославе, наблюдающей за этой сценой из-за своего стола, становится почти смешно.       — Давно не виделись. Ой, как разбух-то, ты посмотри! Совсем себя не бережешь, — Витя картинно причитает, театрально откидывая полы пальто. Артурка пытается огрызнуться. Бьет паренька по руке и смотрит на него сверху вниз, хотя в этом взгляде больше натужного презрения, чем реальной силы.       — Зато на свои ем, не то, что некоторые… — ухмыляется Лапшин, явно довольный своей жалкой попыткой сострить.       Пчелкин лишь хмыкает и делает широкий жест рукой в сторону своих спутников.       — Ты познакомься! — он хлопает того, что пониже, по груди. — Это Саша. А это, — кивок на второго, — Валера.       Лапшин, нацепив маску деловитости, протягивает руку Саше и представляется.       — Рад с тобой познакомиться, — Саша отвечает с такой сахарной вежливостью, что у Яры сводит зубы. — Очень много о тебе слышал.       Пока они обмениваются любезностями, Пчелкин замирает перед дверью фюрера. На ней висит латунная, начищенная до блеска табличка, которая сейчас служит ему идеальным зеркалом. Витя начинает прихорашиваться: поправляет и без того уложенные волосы, поводит плечами, любуясь своим отражением. Павлин чистит перья.       — Да? А я о тебе — нет, — почти грубо обрубает Артур, пытаясь вернуть себе лидерство в разговоре. Саша в ответ только тихо смеется, прищурив глаза и кося под дурочка. Юдина ловит этот взгляд. Саша видит Лапшина насквозь.       — Ну чего, пошли? — Артур делает приглашающий жест, завлекая Пчелкина в кабинет. — Только в темпе, я через десять минут уезжаю.       — Давай-давай, поторапливайся, — приговаривает Виктор, похлопывая директора по плечу, и они исчезают за дверью.       Яра осторожно прижимает ухо к прохладной деревянной поверхности. Сердце колотится где-то в горле, мешая разобрать приглушенные голоса.       В этот самый момент в приемную вваливается один из работников — вечно потный, в помятом пиджаке, с кипой документов, которые нужно подсунуть Лапшину на подпись.       — Ярослав, ну мне хоть одну закорючку… — начинает он, но Яра выпрямляется быстрее, чем он успевает закончить фразу.       Она смотрит на него, как на назойливую муху.       — Не примет. У него занято, — отрезает она, делая прогоняющий жест рукой. — Приходи завтра. Иди-иди, не топчи здесь.       Мужчина, что-то обиженно бурча себе под нос, ретируется. Ярослава возвращается на рабочее место, но сосредоточиться на делах невозможно. Каждый, кто пытается прорваться к Лапшину, натыкается на ее ледяной взгляд и короткое: «Занят. Категорически». Время превращается в густой кисель. Секундная стрелка на настенных часах двигается мучительно медленно. В кабинете то воцаряется зловещая тишина, то слышится глухой топот.       В какой-то момент из-за двери долетает почти истеричный вопль Лапшина:       — Витя, ты где этих психов нашел?! Они же отмороженные!       Ответа Пчелкина не слышно, но следом раздается другой голос.       — Артурчик, мы здесь, чтобы тебе помочь. Но помощь — вещь двусторонняя. Ты будешь с нами сотрудничать. Очень плотно. А если нет… ну, ты же умный человек, сам понимаешь, что бывает с теми, кто отказывается от дружбы.       Ближе к вечеру офис окончательно пустеет. Солнце за окном красит небо в багровый цвет, отбрасывая длинные, уродливые тени на стены приемной. Ярослава, которая последний час раскладывает «косынку» на компьютере, просто чтобы не сойти с ума от тишины, наконец выключает монитор. Экран гаснет.       Она поправляет юбку и подходит к двери директора.       — Артур Вениаминович? — она коротко, стучит костяшками пальцев по дереву. — Я ухожу. Все документы в папке на завтра.       Ни скрипа кресла, ни звона пепельницы, ни тяжелого вздоха Лапшина за стеной. Не дождавшись ответа, Яра подхватывает сумочку и направляется к выходу.

***

      «Линкольн» мчится по Ленинскому проспекту. Вечерняя Москва окутана мягким полумраком, пронизанным тысячами огней. Оранжевые, желтые, белые, синие — они танцуют на фасадах домов, отражаются в витринах магазинов, переливаются в лужах от недавнего дождя.       — Нет, ну вы видали этого червя? Трясся как умалишенный, — фыркает Валера, вспоминая дневной поход в «Курс-Инвест» и глядя в приоткрытое окно машины.       — Артурка всегда такой, — ухмыляется Витя, зажимая сигаретку «Кэмел» губами. Щелкает зажигалкой и запах табака поднимается, обволакивая все вокруг. — Ссытся в штаны от любого шороха, — продолжает Пчелкин, выдыхая струйку серого дыма.       — Как он тогда бизнес строит? Людей нанимает? В такое время без крыши никуда, — размышляет Белов, сидя на заднем сидении вместе в Филом. Оба раскинулись по-царски, занимая почти все пространство «Линкольна», обитого черной кожей. — А у него по офису бабенки длинноногие щеголяют. Другие бы уже в охапку их сгребли да уперли.       — Ужаленный, а ты уверен, что червя этого никто не крышует? — Космос бросает взгляд на Витю, отвлекая внимание от дороги. — Мож он под кем важным сидит? А то сегодня мы к нему, а завтра к нам.       — Не знаю, — пожимает плечами Пчелкин. Стряхивает пепел в приоткрытое окно и затягивается снова. — Артурик таких, как мы, презирает. Затирал, что давить нас надо, как блох. А блохи все никак не сдохнут, — ухмыляется Витя.       — А если он мужичка нашего юридического вломит? — задается вопросом Фил. Выныривает вперед и толкает кулаком по сидушке. — А, слышь, Пчел?       — Не трусь, Марусь, — небрежно отмахиваясь от брата, фыркает Пчелкин. — Артурка ссыкун, но не дурак.       — А если все же окажется, что дундук? — Космос стучит по собственной голове, хмуря брови.       — Вломить и котелок заварит, — отзывается Витя.       — Этого нахрапом брать надо, — подает голос Белов. — По тыкве настучать всегда успеется.       — Ты про алюминий слыхал таджикский? — бычок сигаретный вылетает на проспект. Белов согласно кивает. — Будет выебываться, мы вагончики-то где-нибудь под Уфой отцепим, а ему пустые отправим. И будет у Артурчика алюминия ровно ноль целых хуй десятых.       Автомобиль сворачивает к Крымскому мосту. Из динамиков магнитолы льется музыка группы «На-На». Ритмичный, заводной мотив заставляет подпевать даже Фила, обычно равнодушного до музыки. Но по мановению волшебной палочки, музыка сменяется. Задорные аккорды уступают место нежной мелодичности. «Не плачь», — шепчет мягкий голос Танечки Булановой.       — Кос, переключи эти сопли, — просит Валера, кривя лицо от женских просьб из песни. — Уши вянут…       Холмогоров уже тянется к кнопке, как Пчелкин легким движением руки пресекает всякую возможность смены песни.       — Внимай, Фил, дамам такое нравится.       — И че мне с этого? — Валера, с недоумением глядя на друга, косится на Белого, сидящего рядом. Тот, не обращая внимание на происходящее, сосредоточенно смотрит в окно. — У меня Томка есть, мне до того, че там дамам этим нравится по хую.       — Томка-то это хорошо, — соглашается Витя. — Но и про других зачем забывать?       Белов ухмыляется.       — Тебя, Пчела, с такими взглядами на жизнь никакая телка терпеть не будет.       А Вите не нужно, чтоб его терпели. Ему самому от этого смешно. В его жизни есть только нерушимая нежность к родителям. Витя считает, что любовь — просто красивая сказка, которую рассказывают, чтобы сделать жизнь слаще. А реальность — суровая правда, которая не оставляет места для иллюзий. Не знакомо Вите чувство, от которого сердце непривычно дергается. Он все списывает на аритмию.       — Да и пусть не терпят, — вздыхает Пчелкин. — Мне и одному заебок. Никто мозги не пилит, в уши не жужжит…       Космос тормозит на светофоре.       — В старости даже никто стакан тебе не подаст, ловелас полосатый, — хрюкает от смеха Холмогоров.       Ему этого и не нужно. Пока что.       — Зато натрахаюсь на всю жизнь, — находит, что ответить Витя.       Космос, с безумным блеском в глазах, рвет руль, заставляя машину с визгом шин пролететь по мосту. Двигатель ревет. Холмогоров гогочет. Фил, вцепившись в ручку двери, поджимает губы, сдерживая возмущенный крик. Космос, как бы ему не хотелось, совсем не гонщик «Формулы-1». Рядом Белый хохочет под стать водителю и толкает Филатова по плечу. За мостом звучит резкий скрип колес.       — Ща взлетим, братья!       — К своим нас решил? Инопланетным? — фыркает Витя.       «Линкольн» тормозит на перекрестке. Витя замечает знакомый профиль. Девушка стоит на тротуаре, ожидая зеленого сигнала светофора. Глаза Вити приклеиваются к стройной фигуре, длинным ногам, каштановым идеально ровным волосам, будто утюгом отглаженные. Он невольно задерживает взгляд на женском лице.       — Опа, — голова Белова выдвигается вперед. Он внимательно следит за девушкой. — Секретутка нашего Артурика.       — Да ты че? — оживляется Холмогоров. — Так может мы ее того?..       — Чего того, чудище космическое? — Витя глядит на друга, приподняв бровь. — У девки молоко еще на губах не обсохло, че ты с ней делать собрался? — фыркает. Хочется курить. Это и делает.       Космос притихает.       Пчелкин взгляд Белова игнорирует.