Sweetest Pie

Годжо заходит в квартиру почти встревоженным, с порога слыша мерзкий запах гари, и стремительно врывается в кухню, откуда сейчас валит плотный дым. — Что здесь творится, Сугуру?! — орёт Сатору, за пару секунд с помощью техники развеивая дым, и в шоке оглядывает помещение. — Только не говори, что ты опять накурился… Без меня. — Ты где-то видишь здесь бонг, придурок? — Гето так сильно раздражён, что практически рычит в ответ. — У нас вытяжка сломалась, чёрт её дери. А Годжо громко прыскает, не в силах сдержать сильнейший позыв смеха. Кухня в невероятном и полном раздрае, в каком не была, наверное, с момента их переезда: повсюду валяется посуда с неизвестным содержимым, кое-где даже разбитая; промокшие бумажные полотенца вместе с каким-то белым сыпучим веществом, вероятно, мукой, рассредоточились в хаосе по всему полу; куча других разномастных продуктов и вещей громоздится на столе, — но, видимо, к их счастью, до них дело пока не дошло. Сатору просто добивает вид грустно сидящего на подоконнике проклятья-мухи с кастрюлей на голове, из которой ему прямо на огромные глаза вытекает белесая жидкость, напоминающая молоко. Сам же Гето напялил на себя непонятно откуда взявшийся аляпистый фартук, а под ним — лишь тонкая домашняя футболка и… чёрные обтягивающие упругий зад трусы-боксеры, что заставляет Сатору наконец перестать ржать и в недоумении выдохнуть. — Ты ведь не особо любишь готовить, — выдаёт Годжо, принимаясь беззастенчиво скользить взглядом по фигуре брюнета. — В честь чего такие жертвы? — В честь праздника, — с вызовом отвечает Гето. — День Святого Валентина уже завтра, если ты не забыл. В прошлый раз ты так нахваливал пирожные Сёко, которые она для нас приготовила, что я подумал… — Так старался для меня. Даже помощника вызвал, милота-а-а. Настоящая прилежная жёнушка. — перебивает его Сатору и с ловкостью уворачивается от летящего в него грязного половника. — Так что же ты задумывал? Видимо, это всё должно было стать тортом, но что-то пошло не так? — Старался я не только для тебя, но и для Сёко, — отрезает Гето, краснея, скорее, от злости, чем от смущения. — Но ведь трахает тебя не Сёко, а я. — Годжо слишком самоуверенный и наглый. Как и всегда. Он с силой прижимает Гето к раковине, произнося последние слова прямо в его пылающее ухо, и Сугуру чувствует себя таким уставшим, опустошённым и пристыженным, что сдаётся как никогда быстро; он всегда успеет начистить эту наглую, белобрысую морду. Руки Годжо уже вовсю орудуют у него под фартуком, гладя и лапая ягодицы, а в бедро недвусмысленно упирается твёрдый член. Они встречаются уже несколько непростых лет с того самого перепихона на Хэллоуин, но у Сатору всё так же быстро встаёт на него, как у подростка, и Гето хочет в отместку хоть как-то подколоть его, но губы на шее просто сводят его с ума. Сатору знает, что делает. — Не здесь, — выдавливает Сугуру, пытаясь буквально отодрать от себя с пылом напирающего Сатору, но тому хоть бы хны. — Почему нет? — хрипловато интересуется Годжо. — Раз уж я не получил свой торт, то хочу другой подарок… Прямо здесь и сейчас. Гето искренне не понимает, откуда и как в руках Сатору материализуется баллончик со взбитыми сливками, который, как ему помнилось, он в порыве гнева зашвырнул за холодильник, и нервно посмеивается. Чудеса. — Сатору, ты что, какой-то дешёвой порнухи опять пересмотрел? — вопрошает Гето, пока Годжо смахивает с кухонного стола всю снедь и прочие кухонные атрибуты одним лишь движением, используя манипуляцию пространством. — Убираться сам будешь, понял? — Лежи и не рыпайся, тортик. — Годжо хладнокровно толкает его грудью прямо на многострадальный и подозрительно скрипящий стол, развязывает фартук, который, впрочем, оставляет на брюнете для остроты ощущений, и властно проводит ладонью по спине и бёдрам Гето, с которых в следующую секунду уже стягивает трусы. Сугуру слышит шипящий звук выдавливающихся сливок и просто поверить в это не может, пытаясь сжаться и повернуть голову, но Годжо только пошире раздвигает коленом его бёдра. — Ты окончательно сдурел, да? — пыхтит Сугуру, когда прохладные сливки ложатся прямо между ягодиц, начиная сразу теплеть и стекать. — Это мерзко и пошло. Это негигиенично! — Не елозь, пожалуйста, иначе опять свяжу. — Голос Годжо в такие моменты становится настолько низким и жёстким, что Гето, если честно, просто голову от него теряет. — Думаешь, я не заметил, как долго ты утром торчал в ванной? Готовился… Глаз даю. О да, при совместной жизни с Годжо Сугуру приходится всегда быть готовым решительно ко всему, и он только шипит в ответ, а потом резко распахивает глаза, ведь Сатору… Сатору касается его липкого и сладкого отверстия языком, проталкивая его внутрь, и это на столько же отвратительно и похабно, на столько же и потрясающе, особенно, когда его болезненно возбуждённый член Годжо обхватывает ладонью, из-за чего Гето плавится от удовольствия, не зная, куда себя деть. Очередная грязная ловушка от Годжо, за которую он обязательно позже поплатится, но сейчас… Сугуру впервые тихо, измождённо стонет, растворяясь в ощущениях, — Сатору трахает его языком то быстро, то медленно, и ощущения жара, влаги, пошлые липкие звуки заставляют Гето скрести ногтями по скатерти стола, буквально раздирая материал, а они ведь совсем недавно её купили. — Стой, Сатору. — Гето не замечает, что прикусывает губу до крови. — Остановись и… Сделай это. — Сделать что? — Годжо был бы не Годжо, если бы не захотел его подразнить, ощутив своё превосходство даже сейчас, но голос выдаёт его нетерпение с потрохами. — Я уже достаточно растянут, как ты и предполагал. Поэтому возьми… Трахни меня. Сейчас же. — сбивчиво просит Сугуру. Годжо больше не медлит и привычным жестом наматывает его волосы на кулак, тянет на себя, входя одним резким, мощным толчком, и Гето просто отпускает себя, самостоятельно насаживаясь на его член, так, как больше всего хотелось. В нём всё ещё хлюпают сливки, и каждое движение сопровождается настолько пошлым и возбуждающим звуком, что у Сугуру всё внутри дрожит, а перед глазами темнеет от возбуждения. Кажется, Годжо тоже потерял голову, потому что совсем не даёт ему двигаться, крепко сжимая его бёдра ладонями, а ещё молчит и даже не матерится, как обычно. Он просто грубо берёт его, засаживая член глубоко и размашисто, попадая, тем не менее, прямо по простате брюнета, а ещё очень быстро, отчего дубовый стол под ними грохочет и трещит угрожающе, но оба этого не замечают. Обоим не до внешнего мира, в особенности когда оргазм накрывает их практически одновременно; только Гето с исступлённым стоном кончает на несколько секунд раньше и как всегда смиренно чувствует, что член Годжо извергается спермой прямо в его заднице — бесполезно его просить о другом. И только сейчас они слышат пронзительный звон дверного звонка. — Мы кого-то ждём? — спрашивает Годжо минуту погодя, застёгивая ширинку, а Сугуру наконец поворачивается к нему, с возмущением отмечая про себя, что Сатору даже повязку не потрудился снять по случаю секса. — Сёко пришла. Хотел отдать ей фартук и угостить тортом, но… — вздыхает абсолютно выжатый морально и физически Сугуру. — Но торт я уже съел, — лыбится Годжо, оканчивая за него фразу. — Целиком. Они выходят из кухни, громко и эмоционально переговариваясь, а на подоконнике, с кастрюлей на голове, так и сидит ошарашенное проклятье-муха, невольно оказавшееся молчаливым свидетелем всех сладких событий.