Катастрофы и их последствия

      Катастрофа.       Это настоящая катастрофа.       Почти мирового масштаба.       Настоящий геноцид нервных клеток — которых, кажется, остаётся всего ничего.       Кэйа влетает в заполненную голодными студентами столовую, ловко пробираясь вглубь и совсем уходя на самое дно, словно ныряет в беспокойное море из человеческих душ. На него удивлённо косятся и почти сразу отворачиваются — видимо, пугаются гневно сведённых к переносице бровей. В нос щекотливо заползает аромат, поднимающийся дымными струйками в воздух от чужих обедов, но, вопреки всему, желудок не начинает снова громко урчать, словно пожирающий сам себя в напоминании о своём жалком существовании.       За небольшим квадратным столиком, расположенным в самом дальнем углу, наконец находятся необходимые макушки. Место их обычное и привычное — к нему могут добраться только самые храбрые и отчаявшиеся до хоть одного свободного стула. Чужие волосы кажутся в искусственном освещении неестественно и необычайно яркими, будто подсвечиваются специально маяками, зажжёнными в густом и совершенно непроглядном тумане, чтобы корабли, бороздящие бескрайние моря, могли найти верный путь — примкнуть наконец к суше.       Злость клокочет внутри, разливается жидким пламенем, растекающимся по венам и заполняя каждую тонкую артерию, оставляя на нежности стенок некрасивые, уродливые ожоги. Чёрные пятна на алой бледности, шипящие слизистые и по-настоящему тошнотворный запах вперемешку со скручивающей всё тело ноющей болью, сменяющейся простреливающими пулями. Отодвигая и плюхаясь на стул, Кэйа даже не замечает, как стальные ножки, поблёскивающие начищенным серебром, мерзко скрипят, протащившись по кафельному полу.       Сидящая напротив Розария, вздрогнув от неожиданности, кривится.       — Тебя что, — едко замечает она, — садиться в общественных местах правильно не учили?       — Это неважно, — отмахивается Кэйа, надув щёки. Он прерывисто выпускает изо рта воздух и на голодных инстинктах, оставшихся только где-то в самых дальних задворках сознания, находит третью нетронутую тарелку. Двумя пальцами подтягивает её ближе к себе; зубчики пластиковой вилки неприятно гнутся, стоит только попытаться воткнуть прибор в куриную отбивную.       — Камрад, — прочищает горло замерший Аякс, — вилка — не копьё, твоя отбивная — не мамонт.       — Кажется, он вместо курицы видит лицо профессора.       Аякс забавно хмыкает.       — Кажется.       — Ни слова! — цедит Кэйа, раздражённо дёрнув уголком губ. Он делает ещё одну попытку отломить небольшой кусочек, но ничего не выходит. Злобно пропыхтев, он с силой вонзает вилку в чуть сухой кусок мяса, из-за чего хрупкий пластик начинает крениться в сторону вместе с отбивной. Нечленораздельно прорычав всё новые ругательства, генерируемые мозгом в опасном количестве, Кэйа спешно исправляет свою оплошность, но, раздражённо зыркнув на вилку, которая будто специально не желает функционировать так, как ей положено, откладывает все столовые предметы от себя — и от греха — подальше. — И какой он профессор? — цыкает. — Где это написано? Где? Бросьте в меня хоть одной его учёной степенью. Только выпустившийся из магистратуры хрен, который думает, что он — пуп шара земного.       Розария неопределённо хмыкает, едва заметно приподняв бровь.       И, возвращаясь к катастрофе, Кэйа, ладно, так и быть, готов признать, что она всё-таки не мирового масштаба. Но вот его личный мирок, бережно выстраиваемый в течение всей жизни, окутанный уютом и совсем немного вином, трещит буквально по швам. Ещё чуть-чуть — точно разлетится на куски.       За пару лет университетской жизни, да и учёбы в целом, он знает, что люди бывают разные. И достаточно мерзкие преподаватели исключением не являются, скорее более неприятной единицей в силу того, что их, к своему сожалению, не выйдет проигнорировать и забыть, как самый страшный кошмар.       Но такой экземпляр на его памяти встречается впервые. У которого явно присутствует не очень понятная склонность к ментальному удушению (и, чёрт возьми, ладно, Кэйа бы понял к обычному, кто не грешен), а ещё точно имеются родственные корни с дементорами. Каждый раз, когда Кэйа приходит на пару в хорошем расположении духа, господин профессор начисто смывает искреннее желание напитать усыхающий мозг новыми знаниями и вдохнуть в свою иногда хмельную голову свежий глоток.       Если бы господин профессор был старым хрычом — не в обиду многим, — то Кэйа, быть может, тоже всё понял. Списал на возраст, другое воспитание и другие скрепы, которые нынешняя молодёжь усердно расшатывает. Но профессор-будь-он-неладен- Рагнвиндр, к сожалению, на сморщенного старика смахивает не особо хорошо, а вот на бога, сошедшего прямиком с Олимпа — весьма и весьма. И это напрочь рвёт восприятие Кэйи и его понятие прекрасного, делая из цельной картины — разорванное полотно и раскиданные обрывки. Аполлон — почти, но с несколькими незначительными ремарками. Кэйа пел бы профессору дифирамбы, если бы не его ужасный и просто до трясучки скверный характер.       — Ты сам нарушаешь все его требования, — меланхолично пожимает плечами Розария, сёрпнув своим отвратительно горьким кофе.       — Их столько, что запомнить невозможно. Стен не хватит, чтобы все его закидоны увековечить, — упрямо спорит Кэйа.       — Да не, — вмешивается Аякс, — он же больше всего только к Кэйе и вяжется.       — Роза, милая, послушай его. Умные речи двигает.       — Но, — выдыхает он же тридцатью секундами позже, — Кэйа, в основном, сам его и провоцирует.       — Роза, милая, не слушай его, — закатывает глаза. Сощурившись, он бросает на Аякса взгляд, полный осуждения. — У тебя экономики раза в два меньше, чем у нас. Он же к каждому чиху и каждому вздоху, какой ему не по душе, прилипает. Клянусь, даже пакеты, попадающие на ботинки, не такие приставучие. Прокашлялся — зачем вы тут сидите, идите в больницу. Опоздал на минуту — зачем вы сюда пришли так поздно, выйдите. Не запомнил материал слово в слово — вообще расстрел. Требовательность требовательностью, но она должна быть в меру. Он же сам без пяти минут студент, считайте, понимает, каково нам.       — Однако несмотря на то, что Кэйа имеет способность вывести из себя даже мёртвого, — пытается в итоге закончить свою изначальную мысль Аякс, наконец дождавшийся момента, когда можно вставить слово, — профессор всё равно придирается к нему больше остальных. Во всяком случае, с нас он за ответы по материалам дерёт по три шкуры, а не по десять. А, и, — он накалывает на вилку помидорку черри, так и пытающуюся ускользнуть, катаясь по всему пластмассовому боксу, — зачем на этот раз профессор просил тебя остаться? Может, ты-таки ему небезразличен?       Кэйа несколько мгновений молчит, а затем, поддавшись эмоциональному всплеску человека, живучесть нервных клеток которого стоит под серьёзной угрозой, ударяет кулаком по столу. Внезапный шум привлекает любопытные взгляды с соседних столиков, расположенных до преступного рядом — не дай бог рядом окажется кто-нибудь из знакомых, которым он когда-то перешёл дорогу в острых словесных дебатах, и побежит крысятничать об услышанном самому профессору. Не сносить Кэйе головы.       В памяти всплывает сначала недовольное лицо преподавателя по международной экономике, показушно поправляющего галстук, идеально лежащий поверх коричневой жилетки (чтоб пуговицы однажды полопались от напряжения). Затем — как он придирчиво указывал на красиво обшитый красным бисером вырез-сердце (ручная, чтоб его, работа) на груди Кэйи, претензионным тоном сообщая, что на занятия в таком не ходят. Будто Кэйа голый пришёл, не иначе: нормы нормами, но ведь не видно ничего даже, только формы грудных мышц и острые ключицы.       — Ого, — Аякс переводит взгляд, рассматривая тонкую вышивку; немного приподнимается, меняя угол обзора, но, хмыкнув, быстро возвращается на место, — так вполне себе прилично. У некоторых девиц декольте больше.       — Однажды я пришла в макси-юбке и колготках в крупную сетку, — вмешивается Розария, — он заставил меня переодеваться, только потом пустил на пару.       — Тебя на пару не пускал, да, несколько наших девочек тоже. Мне он сначала выдал мегадушную тираду о внешнем виде в стенах храма знаний нашего, а потом припечатал, что к следующему семинару я должен выучить параграф. Наизусть. И он будет его спрашивать, — снова распаляется Кэйа, — а он будет.       — Параграф, так понимаю, минимум на шесть страниц? Мягкой земли тебе, дружище.       — А ещё, — невзначай констатирует Розария, — мы, в отличие от тебя, с ним даже не пытались флиртовать.       — Это было в самом начале учебного года, — хмуро парирует Кэйа. — Я тогда не знал, с каким мудаком придётся иметь дело. Большинство его требований идиотские. И я клал на них, пусть хоть похоронит под своей экономикой. Или, нет, может, вспомним, как этот индюк докопался до моей причёски? Где у нас в универских уставах есть какие-то охеренно-строгие предписания насчёт волос? А я скажу: их нет, — он гневно пыхтит.       — Может, цвет не понравился, — предполагает Аякс, — ты же тогда на спор кончики в ярко-синий выкрасил.       Кэйа мрачно на него смотрит.       — Он — препод, о каких личных предпочтениях может идти речь?       — Профессор всем за внешний вид выговаривает, — заключает Розария. — Кого этим удивить? Человек слишком консервативных взглядов. Тут только смириться.       — Я вот просто не понимаю, как в одном человеке может уживаться такая стерва и, ну. Вулкан. Горячий, мать его, вулкан.       Аякс посмеивается.       — Вулкан тут, скорее, ты, а он — ледяная крепость.       Точно — катастрофа.       Кэйа, покусывая нижнюю губу, складывает руки на груди. Он задумчиво глазеет на уже остывшую отбивную, так и оставшуюся стоять в стороне. Наверное, его жизнь и правда будет в разы легче и проще, если примерно соблюдать все тысячи правил, установленные профессором. Однако сделать это сейчас — означает то же самое, что и признать своё поражение в этой негласной войне, длящейся с самого начала года. С того самого мгновения, когда они, новоявленные третьекурсники, только пришли на новую дисциплину, идущую бок о бок с первого триместра и до самого последнего. На такой шаг Кэйа пойти никак не готов: он не для этого почти половину учебного года с пеной у рта отстаивает своё право. Студенты, конечно, не совсем люди, потому что обычный человек никак не может состоять из пары часов сна и литров кофе. Но пока Кэйа не нарушает университетские уставы и приемлемо учится, твёрдо удерживаясь в топ-десять на их потоке из тридцати калек (будущих писак-журналистов), никакой Дилюк Рагнвиндр не будет указывать, как выглядеть и с какой громкостью дышать на парах, будь он хоть трижды влажной мечтой каждого встречного-поперечного.       Сдать назад — согласиться, что профессор (какой умник дал ему такое дебильное прозвище?) во всём прав.       — Если хочешь доказать, что у тебя есть яйца, — вдруг по-философски изрекает Аякс, — то придётся их показать.       Розария, словно учуяв, что эта затея закончится по определению плохо и без шанса на счастливый конец (даже самый едва дышащий), отводит взгляд, принимаясь за десерт.       Кэйа смотрит в одну точку, не моргая.       Дилюк Рагнвиндр — катаклизм. Стихийное бедствие.       Но с катастрофами усердно борются и во время них выживают.       Он поднимает взгляд, полный непоколебимой решимости.

1.

      «Пустите, я хочу ему отсосать» — первое, что говорит Кэйа, когда видит нового преподавателя по международной экономике.       «Пустите, я хочу его придушить» — становится вторым, когда он понимает, с каким чёртом придётся иметь дело.       Война — значит, война, решает он для себя на следующей неделе, перебирая весь свой гардероб. И делая в своей бедовой голове жирную пометку о том, чтобы нормально разобрать старые вещи, многие из которых надо пристроить в добрые руки помойки. Вот, например, помято валяющуюся футболку с принтом мультяшных уточек, сейчас больше напоминающую волейбольную сетку из-за обилия мелких дырок. Её стыдно надевать даже дома, где его если кто-то и видит, то этот кто-то — бестелесные фантомы, а их мнение, к сожалению, приоритетным не является ни на секунду.       Параграф проносится в воспалённом от недостатка сна мозгу чёрными печатными буквами. А ведь это ещё огромнейшее спасибо Барбаре за сброшенный конспект в более короткой и приемлемой для чтения форме. И будь проклят Альбедо со своей тягой намешивать в коктейль несочетаемые сочетания и называть это искусством.       Международные инвестиции и бла-бла-бла, конечно, очень хорошо. Но, сдаётся ему, если профессор — будь он трижды проклят, — хоть одно плохое слово скажет насчёт зазубренного материала, то университету придётся инвестировать в похороны. В чьи — ещё неизвестно.       Но это — война. Несколько битв Кэйа, быть может, проиграл, но сейчас он настроен крайне решительно. Если Дилюк Рагнвиндр не понимает по-хорошему, будет по-плохому. Какая в сути разница, если вне зависимости от результатов во время всего триместра, Кэйа всё равно вынужден бегать на череду идущих друг за другом пересдач по одному-единственному предмету, а позже заходить на кафедру, где его лицо уже, вероятно, знает каждый. И слушать ободряющие речи других преподавателей. Не отчислят же из-за одного тирана, в самом-то деле.       Когда Кэйа успел докатиться до того, что мысли о профессоре преследуют (без преувеличений) все двадцать пять на восемь? Просыпается — профессор, завтракает — профессор, весь день — профессор. Даже во сне, в месте, полном святости и отдыха от внешних раздражителей, тоже профессор.       Кэйа ещё раз придирчиво крутится вокруг напольного ростового зеркала. Он поправляет широкие манжеты чёрной полупрозрачной рубахи, заправленной в узкие брюки с высокой талией. Разглядывает свои длинные ноги, поворачивается боком, с прищуром пялясь на округлый зад, сделанный потом, кровью и слезами в спортзале. И, наконец, берёт с комода последний штрих, идеально довершающий весь образ. Тонкая сталь цепочек друг о друга ударяется, перезвякивает, сплетается и путается; кожаные ремни туго затягиваются на животе, хаотично опоясывая. Крупное кольцо симпатично подчёркивает стальной рамкой выпирающую тазовую кость. Хорош, хорош, чёрт возьми! Не будь Кэйа сам собой — завалил бы на месте.       Палец касается гладкого экрана смартфона, зажигая в нём временно замороженную жизнь. Ярко загораются обои, белым светом выпирают крупные цифры мерно тикающего времени, сообщающего, что скоро начало занятий. Пара по экономике стоит третьей и последней, не собирая на семинар почти все специальности их кафедры в единую кучу из испуганных и загнанных глаз. Обычно они тупо моргают, неотрывно взирая на доску и вечно хмурое преподавательское лицо, что с таким же мрачным и безучастным выражением сдирает с бедных студентов шкуры. Может, совсем немного пускают слюни, но, конечно, никто не показывает. Ради собственной сохранности, наверное, в первую очередь.       Но, повторяет Кэйа ещё раз про себя прежде, чем выйти в подъезд из своей уютной двухкомнатной квартирки, подаренной на совершеннолетие отцом и дядей, война — это война. Пора дать отпор — раз уж свергнуть тирана полностью не выйдет, то пора вернуть его с небес на землю, где обитают, в сущности-то, такие же простые смертные, состоящие из плоти, как и сам профессор.         Ажиотаж он, согласно плану, вызывает, как и разные шепотки, доносящиеся стрелами в прямую спину. Кэйа на это ухмыляется довольно, подмигивает особо громким людям и предвкушает реакцию того, ради кого всё это и затевается. Вопреки любви к продуманным и красивым лукам, на занятия, начинающиеся в девять часов утра, Кэйа предпочитает ездить в самом простом чёрном худи, набрасывая в случае чего на свою голову тёплый капюшон и прячась от всего мира.       — Я помолюсь за твою душу, — говорит Розария, заходя в ещё полупустую аудиторию.       — Ты же атеистка, — отсмеивается ей в ответ Кэйа, шумно выгружая пузатую тетрадь и синюю шариковую ручку на поцарапанную парту.       — Ага, — меланхолично кивает она, а затем тянется за своим мобильным, наводя на Кэйю включённую камеру. — Попозируй перед смертью, мы с Аяксом попросим сделать эту фотку на твоей надгробной плите.       Дверь открывается, впуская в кабинет ещё нескольких людей, со стремительной скоростью начинающих рассаживаться по местам. Кэйа — изящный взмах кистью руки, приподнятое в асимметрии плечо и зачёсанная назад чёлка, — с радостью позирует, быстро меняя выражение своего лица. Сдвигается в разные стороны — радуется, когда на его кожу льётся полоса солнечного света, проникающего сквозь высокие окна, идущие двумя парами вдоль стены. Розария, прикусив нижнюю губу, безостановочно нажимает на белый кругляшок кнопки на сенсорном экране, делая настоящее множество снимков. Перед тем, как она даст выбрать удачные кадры, обязательно отберёт самые ужасные, скидывая в их с Аяксом общий чат.       В аудитории подозрительно тихо. Кэйе хочется пошутить: неужели все замолкли лишь от его неземной красоты в этот погожий зимний день? Он почти открывает рот, чтобы произнести первое слово, но со стороны преподавательского стола, стоящего на небольшой ступеньке, словно возвышая над остальными, слышится сдавленное покашливание.       — Я не мешаю вам? — остро режет мрачный голос.       — Простите, — безэмоционально отзывается Розария. Мгновенной магией человека, вечно списывающего везде, где можно и нельзя, она блокирует смартфон, позволяя аппарату буквально раствориться в воздухе.       Искусственная улыбка приклеивается к лицу. Дилюк — а хрен с ним, не заслужил этот чёрт уважительного «господин Рагнвиндр» — медленным взглядом скользит по необычному аутфиту. Замечает, кажется, даже самую мелкую деталь — и серьгу, появившуюся в левом пробитом на пьяный спор с Венти ухе, и несколько тонко звякающих цепочек на переплетении ремней. На дне карих глаз, на солнце кажущихся алыми-алыми, что-то загорается — тёмное и холодящее, заставляющее обычные души сжаться, потупив взгляд, и до бесконечности начать повторять, как мантру, что больше такого не повторится.       Кэйа ухмыляется сильнее.       — В аудитории душно, — Дилюк поправляет чёрный галстук, который словно мешает ему дышать, — приоткройте окно. А Вы, Альберих, — грозно усаживается за стол, позволяя нагромождённой разными бумажками папке упасть на дрогнувшую столешницу, — кажется, ошиблись заведением. Сюда приходят для того, чтобы получать знания.       — Как так, — небрежно отмахивается Кэйа, — пока Вы не зашли, кстати, так душно не было... — пожимает плечами, — странные дела творятся. А слышали поговорку: «когда кажется, нужно креститься»?       — Спасибо, Барбара, — благодарит Дилюк старосту, аккуратно приоткрывшую несколько окон, позволяя приятной прохладе политься в стены, пропахшие палёными мозгами. — Пожалуйста, дайте список всех присутствующих. Вы же, — переводит ледяную колкость взгляда на Кэйю, у которого в груди всё начинает непонятно трепетать, — смотрю, хорошо паясничаете. Надеюсь, не потеряете свой запал, когда будете выступать со своим индивидуальным заданием.       Розария незаметно постукивает пару раз ладошкой по его ноге. Прощаясь, наверное.       Первый час, к удивлению Кэйи (и всех остальных тоже), проходит относительно спокойно, будто он оделся прилежным студентом. Заковал себя в костюм-тройку, как в монашеское одеяние, а не пришёл в том, в чём пришёл.        Они вместе с группой разбирают предыдущую лекцию в самых детальных и мельчайших подробностях, Дилюк выписывает на доске какие-то ужасные и страшные слова, разбавленные формулами.       Кэйа, признаться, на неё совсем не смотрит.       Он пытается. Всеми силами пялится на тонкие линии, тянущиеся неразрывным следом за маркером, но взгляд всё равно упрямо продолжает сползать сначала на спину, а затем стремительно падает всё ниже, минуя поясницу и намертво прилипает. Под кожей зудит ужасное желание потрогать. Смять.       Где-то в глубине чёрной души загорается искренняя надежда на то, что профессор сегодня просто в небывало хорошем настроении. Только поэтому Кэйа, несмотря на все свои старания вылететь с семинара ещё до его начала, как пробка из бутылки с вином в особый час нужды и жажды, продолжает сидеть и слушать. Больше всех говорит Барбара — трещит буквально без умолку; то ли она так обожает экономику, то ли тоже питает какие-то мечты, касающиеся этой задницы, то ли дело в том, что её старшая сестра — заведующая кафедрой.       Когда до конца пары остаётся всего двадцать минут, Кэйа расслабляется окончательно, просто бездумно пялясь то на Дилюка, то на свои наручные часы, отсчитывая заветные минуты до конца. Предвкушает время свободы, когда наконец можно прийти домой и просто упасть лицом в подушку, проспав до самого утра. Не отвлекаясь ни на звякающий смартфон, в котором копятся различные сообщения, ни на какие-то звонки, ни на хоть сам конец света, сметающий взрывной волной всю жизнь на планете. Впрочем, глупо надеяться на то, что Дилюк забудет — он лаконично завершает тему обсуждения, обещая, что все оставшиеся и новые вопросы они обязательно рассмотрят во всех плоскостях на следующем семинаре через неделю. И цепким взглядом — таким огненным, что у Кэйи дрожь поднимается от самого копчика — смотрит прямо на него, приглашая наконец за небольшую кафедру, сделанную из светлого дерева.       Розария коротко кивает напоследок.       Справедливости ради, Кэйа к войне готовился. И готовился он буквально, вылизав весь данный материал по теме от самой первой буквы и до самой последней. Не спал две ночи, но вызубрил всё настолько, что отскакивает от зубов. Разбуди его ночью — расскажет с закрытыми глазами. И пусть профессор утрёт наконец свой всезнающий нос. Поэтому Кэйа, показушно поправив уложенную чёлку, чуть жёсткую от финального штриха в виде фиксирующего лака, медленно проходит вперёд, дразняще проводя самыми кончиками пальцев по преподавательскому столу в нескольких сантиметрах от ладони сощурившегося Дилюка.       Он рассказывает весь зазубренный конспект, укладываясь в шесть минут и тридцать две секунды, как гласят настенные часы, висящие белым и тихо тикающим циферблатом прямо перед самыми глазами. Розария, опасливо глянув на Дилюка, показывает палец вверх. Потратив ещё минуты четыре, чтобы полно ответить на все несложные вопросы одногруппников, которые, по сути своей, являются не большим, чем повторением всё той же информации, которую они упустили по каким-то причинам — или просто спрашивают ради их наличия, спасая от очередной преподавательской немилости.       Дилюк слушает, кивает, что-то несвязно мычит себе под нос, никак не вмешиваясь в ход обсуждения, но стоит поднятым рукам закончиться, как его рот наконец открывается. Кэйа почти что кожей чувствует жар, исходящий от широкого преподавательского стола, как и то, что сейчас что-то будет. Грядёт — как шторм, ураган, апокалипсис. Неотвратимо. Начинают литься бурным потоком разные вопросы, часто имеющие подвох. Дилюк пытается намеренно сбить с правильного ответа, запутать. Он выдерживает долгие паузы и просто издевается ради удовлетворения своего огромного и разросшегося сорняком на весь университет эго (как подсказывает Кэйе собственная венка, злобно пульсирующая на виске). А затем и вовсе медленно скатывается на соседние темы, на которых Кэйа медленно, но верно начинает сыпаться, словно песок, сочащийся сквозь продолжающие увеличиваться трещины.       — И какой риск, как считаете, является катастрофическим? — монотонно спрашивает Дилюк, ещё раз проскользив по всему силуэту Кэйи от ног до головы. Так тщательно и пытливо, что по позвоночнику скатывается волна мелкой дрожи.       — Использование неправильной модели инвестирования и потери времени.       — А разве не полная потеря вложенного капитала?       — Оно взаимосвязано, не думаете? — щурит глаза Кэйа, нервно постукивая носком чёрного ботинка по полу. — Если мы используем неправильную модель, значит, неправильно инвестируем, из этого вытекает как потеря денежных средств, так и собственного времени.       Губы Дилюка режет тень быстро ускользнувшей улыбки, превращаясь в острую стрелу, выпущенную прямиком в чужую грудь. Он, покивав, наконец отворачивается, делая какую-то короткую запись в своих бумажках.       — Что ж, — подводит итоги. — Очень плохо, Альберих.       Кэйа почти давится воздухом.       Очень плохо?       Он не ослышался сейчас? Очень плохо?       — Занятие окончено, всем спасибо за активное обсуждение, — с небывалой важностью в голосе объявляет Дилюк. Одногруппники начинают копошиться и шуршать, собирая свои сумки, как и сам он, аккуратно складывающий печатные материалы по теме прошедшей лекции обратно в увесистую папку. Ей, наверное, вполне можно проломить человеческий череп, если хорошо размахнуться. — А Вы, Альберих, — обращается к замершему Кэйе, ещё раз почти незаметно дёрнув уголком губ в ухмылке, — надеюсь, сможете запомнить необходимое, когда сделаете полноценный доклад на тему международных инвестиций. Даю на этот раз, так и быть, месяц. По готовности можете или сдать лично в печатном виде, или отправить мне на почту. Искренне надеюсь, Вы её помните.       — Конечно, господин Рагнвиндр, — давит из себя Кэйа в ответ. — Вы же знаете, какие у меня... способности к Вашей безумно важной и интересной дисциплине.       — Полагаю, что к концу этого месяца вы их улучшите... — Дилюк стреляет тяжёлым, тёмным взглядом, — и сможете мне, так сказать, продемонстрировать во всей красе.       Кэйа чувствует, как у него, кажется, начинает дёргаться глаз, но елейно тянет:       — Не сомневайтесь.       О, он продемонстрирует.        На первом этаже корпуса уже ждёт зевающий Аякс, активно прожимающий клавиши на экранной клавиатуре. Замечая приближающиеся тёмные пятна, он любопытно вскидывает голову. Как всегда отрешённая Розария ищет в карманах укороченного серого пуховика пачку сигарет, а Кэйа — мрачный, словно грозовое небо — поправляет на своей шее кашемировый шарф.       — Камрад, — поднимается со скамейки, — шарф — не петля.       — Да? — фыркает Кэйа. — А я-то думал. Как жаль.       Внутри плещется едкость раздражения. Он ведь ответил буквально на всё — да, может, где-то и допустил какие-то небольшие ошибки, но явно не заслужил отметки «очень плохо» и очередной доклад сверху. Кэйа и так вынужден их делать стабильно по одному в две недели. Наверное, месяц в этот раз — и правда небывалая милость вдобавок к тому, что ему было позволено досидеть до самого конца. То ли у профессора есть какой-то свой мерзкий и коварный план, то ли Кэйа совсем перестаёт понимать, что творится в чужой голове.       Проиграна битва, повторяет он снова для себя, но не война. Она только начата и Кэйа решительно настроен или взять ничью, или выиграть. Извинений за все убитые нервные клетки, конечно, не требует, но нормального отношения без попытки жестокого убийства насильственным экономическим путём — очень да.       — Профессор его завалил.       — Удивительно, — Аякс застёгивает свою куртку с громким вжиком взлетевшей вверх молнии. — А я всегда думал, что это сделает Кэйа.       — Что?       — Что?       — Аякс, — Кэйа закатывает глаза, — ты не помогаешь.       Прохладный зимний воздух забирается под одежду, стоит только приблизиться к выходу из массивного здания корпуса. Розария проскакивает в специально придержанную для неё дверь, оказываясь на заснеженной улице. В её руках блестит стальная зажигалка, тихо клацнувшая при открытии крышки. Мерцает крохотный огонёк, поджигающий поднесённую сигарету, перекидываясь на светлую бумажную поверхность и размашисто лизнув табак внутри. Розария делает первую затяжку, выдыхая крупное облако серого дыма — такого же серого, как его, Кэйи, ближайшее будущее.       Они втроём отходят немного в сторону, останавливаясь у крупной колонны. Аякс потягивается, разминая затёкшие мышцы из-за неудобной скамейки у гардероба, коротко прыгает на месте, разгоняя кровь по всему телу. Он ободряюще постукивает Кэйю, закутавшегося по нос в шарф, по спине. Небо тоже серое, противно заволоченное зимними тучами, вот-вот — позволяя пышным снежным хлопьям начать падать на землю.       Может, профессора заметёт. Он провалится в один из ужасно глубоких сугробов, не сможет выбраться и даст вздохнуть спокойно.       Да как в одном человеке может ужиться настолько стервозная натура и то, от чего ёкает внутри всё, что способно ёкать в принципе? Кэйа, погрузившись в размышления, совсем не замечает, как до боли прикусывает губу, как мимо проходит несущий в ладони кожаный портфель Дилюк, до последнего не сводящий с него внимательного взгляда, и как Аякс увлечённо начинает трепаться — с горящими глазами — о новом студенте из Китая, поселившимся в общаге позавчера.       Он кашляет, громким звуком выводя из пелены липких мыслей.       — Не могу сказать, что сильно против, но я ночую в его комнате уже третью, мать его, ночь. Подряд.       — Тебе понравился китайский парень, — резюмирует Розария, снова выдохнув из себя дым, — он пускает тебя переночевать, а ещё к нему пока что никого не подселили. А теперь скажи ещё раз: на что именно ты жалуешься? Просто собери свои вещи и переберись к нему в комнату.             — Может, он пускает меня к себе из вежливости? Не хотелось бы надоедать. Но и спать на кухне я как-то устал, — шмыгает покрасневшим носом. — Куникузуши, этот сукин сын! Если я и сегодня приду, а он скажет: «погуляй где-нибудь, ко мне придёт Люмин», то я за себя не ручаюсь.       — Будешь прятать труп, позвони мне, — просит Кэйа, — захвачу профессора.       — А почему просто не останешься на пару дней у Кэйи? — Розария изящным движением стряхивает пепел в урну.       Аякс угрюмо прокашливается, языком трогая тонкую металлическую полоску кольца, пронзающего нижнюю губу сбоку.       — В последний раз, когда я там оставался, Кэйа пришёл домой в говнину. Нет, не так, — он тяжело вздыхает, поднимая ясные голубые глаза к пасмурному небу. — Его притащил из клуба какой-то мужик, потому что Кэйа самостоятельно стоять не мог. Тоже рыжий — сдаётся мне, камрад, мы знаем твой любимый типаж. Из того, что я успел понять: Кэйа случайно заблевал его дохрена дорогущий пиджак, а потом с концами отключился. Мне было дико неловко говорить, что в квартире есть ещё один рот, поэтому я послушал из закрытой спальни гневные маты мужика и то, как он дотащил тушку нашего друга до софы.       — Почему вы говорите так, будто меня здесь нет? И, кстати, я того мужика даже не помню. Он допёр меня до квартиры и по-джентельменски убрался восвояси. Я уже забыл, когда в последний раз приводил кого-то домой.       — После осени? Как учебный год начался, так у тебя отрезало.       Розария успевает кивнуть первой.       — После осени. Только вино, кулак и Кэйа.       — Ага, — Аякс хитро щурится, — как раз тогда, когда появился профессор.       — Вы отвратительны. У меня нет времени! Наш уважаемый господин Рагнвиндр спускает с меня по десять шкур, я света белого не вижу. Клянусь, экономика мне уже снится.       Закашлявшись, Розария не может сдержать смешка. Аякс слабо стучит по её спине.       — Экономика именно которая экономика, а не которая профессор? Венти вот, например, рассказывает про ваши попойки совсем иное.       — Кэйа сейчас скажет, что мозгу нужно расслабляться, — смеётся Аякс, набрасывая на голову капюшон.       — Роза, милая, послушай его.       Она в ответ закатывает глаза, выбрасывая в урну слабо дымящийся бычок и, нырнув в карман, достаёт вибрирующий телефон, просматривая входящие сообщения.       — А что, — неожиданно задумчиво тянет Аякс, — если у профессора просто на тебя есть виды? Нет, ну просто представь на секунду.       Кэйа давит в себе желание очень тяжело вздохнуть, словно выдыхая вместе с углекислым газом все наваливающиеся на голову проблемы. Если бы у Дилюка были на него какие-то виды, Кэйа не стал бы жаловаться — очень даже наоборот. Но серость и унылость его реальности таковы, что профессору просто нравится доводить своих студентов до нервного тика. Кэйа его не провоцировал, нет, просто отвечал той же монетой. Ладно, может, совсем немного вкладывал в свои слова флирта, но это не повод так изводить!       Хорошо, сдаётся он своим мыслям несколькими секундами позже, он флиртовал. Как Дилюк сможет узнать о чужих мыслях, если их не озвучить вслух, верно?       Но это всё ещё не повод.       Перед глазами проносится череда докладов, один из которых, посвящённый инвестициям, разрастается до планетарных масштабов и принимается угрожать полным уничтожением оставшихся нервных клеток, которых уже, кажется, и без того можно пересчитать по пальцам.       — Мгм, — мычит Кэйа под нос. — Да, конечно. Виды. Тогда, когда рак на горе засвистит.       — А вдруг-       — Аякс. Мы что, в младших классах?       Розария поднимает на них глаза и, хмыкнув, снова утыкается в экран мобильного, быстро нажимая на тускло подсвечивающийся экран.       — Я просто предполагаю. Так-то это действительно странно, — чешет указательным пальцем щёку. — Профессор, конечно, любит цепляться по мелочам и дебильным поводам, но стоит сделать вид, что ты согласен со всем этим — и всё. К нам с Розарией почти не лезет — не считая, если начинаем вертеться или не готовились к паре, а ты... ты один, кого он так прессует. Розалина, кстати, тоже не сахар. Собачится, как дышит, но даже она получила за всё время от силы доклада два и пару выговоров о ненадлежащем поведении. Пара незначительных ошибок не стоят отрицательной оценки.       — Доклад скорее стал наказанием за внешний вид, — сипло говорит Розария. — Хотя он чертовски хорош. Чертовски.       Из кармана Аякса раздаётся тихий писк. Он выуживает серый самсунг, снимая с блокировки, и удивлённо косится на кажущуюся безэмоциональной Розарию, открывая наконец присланное в чат вложение.       На видео не очень хорошего (шакального, хмыкает любопытный Кэйа) качества видно, как крупный рак медленно вползает на высокую гору, с которой видны алые всполохи отцветающего заката. Шевелит длинными усиками, двигает клешнями, а затем из динамиков разносится громкий свист.       Кэйа вновь закатывает глаза.       Ну точно — катастрофа.

2.

      Вечер густо опускается на землю, поглощая её и съедая каждую точку света. Медленно начинают загораться звёзды, плохо просматривающиеся из-за привычного городского смога; зажигаются яркие фонари, желтовато освещающие потемневшие улицы, подсвечивающие блестящий снег. Самый обычный февральский вечер, выдающийся достаточно тёплым, из-за чего весь лёд подтаивает, превращаясь в вязкие лужицы. Кэйа мрачно причмокивает, недовольно шмыгнув носом. Новостройка — картонные стены, сквозь которые слышно чересчур сильно. Где-то громко гавкает маленький рыжий шпиц, где-то истошно вопят дети, а где-то подозрительно ходит туда-сюда кровать, заставляя впадать в ещё большее уныние, хотя Кэйе казалось, что дна он уже достиг. Снизу стучится что-то совсем тёмное, склизкое, мерзкое, приправленное ослепляющим ангельским светом — наверное, это так напоминает о своей скоропостижной кончине былая беззаботная жизнь.       Месяц протекает слишком быстро и, к сожалению, совершенно как-то мимо. Аякс продолжает проклинать Куникузуши, Розария неиронично предлагает навести на него порчу, а Кэйа мечтает дорваться до спокойствия и обуздать дзен, потому что окно подозрительно (и всё чаще) начинает напоминать дверь.       Катастрофа закручивается сильнее, оборачивается всё новыми витками, ведущими прямиком в неизвестность. Судьба становится к Кэйе немилостивой настолько, что с завидной регулярностью сталкивает с Дилюком не только на парах, которые он вынужден посещать регулярно и без пропусков, так и просто в университетских коридорах. Профессор обязательно одарит таким тёмным и холодным взглядом, что, кажется, можно всю планету заковать в вечную мерзлоту нетающих глыб льда. Запас собственного упрямства не иссякает. Наверное, только по этой причине Кэйа твёрдо отметает от себя вариант ничьей, вознамериваясь взять победу.       На ум он никогда не жаловался, как и на умение худо-бедно читать людей, но Дилюк — глухие потёмки и заросшие дебри, сквозь которые пробраться никак не выходит, сколько бы он не прилагал усилий. Розария продолжает звать это «консерватизмом», а Кэйа — истинно мудачье-сучьей натурой.       Но кто-то должен начать отстаивать студенческую честь и эту миссию взваливает Кэйа на свои дрожащие плечи. И вот теперь — теперь! — Кэйа действительно флиртует, буквально наслаждаясь гневными профессорскими взглядами, стреляющими по нему, будто непрекращающаяся автоматная очередь.       Справедливости ради, Дилюк всегда может написать какую-нибудь докладную или просто пожаловаться стоящим выше, но он этого не делает — то ли из-за собственного упрямства, то ли из-за уязвлённой простым студентом гордости. Пошатанное эго.       Кусая изнутри щёку, Кэйа смотрит на счётчик, сообщающий о двадцати шести страницах, которые он выдавливал из себя самостоятельно, мудрёно заворачивая предложения и щедро наливая воды. Тактично касался близких с чёртовыми инвестициями (которые теперь приходят в кошмарах) тем, но не соскакивая на них, а лаконично продолжая начатое. Ни одной ошибки, все ГОСТы в идеальном порядке — такое творение в самый раз разместить под золотой рамкой в распечатанном виде и с гордостью любоваться, как на ценную награду за собственные труды.       Шумно выдохнув, Кэйа несколько раз клацает правой кнопкой мыши, в тысячный раз сохраняя текущую версию документа и перемещая его значок на рабочий стол, оставляя между двух папок с громкими названиями «Новая папка» и «Новая папка 2». Он с грустью усмехается — настолько всё достало, что насоздавал несколько пустышек под один-единственный доклад.       Наверное, прямо сейчас Дилюк ликует от мысли, что он не смог уложиться в поставленный дедлайн.       Кэйа гадко посмеивается, быстрым движением ловких пальцев переименовывает документ в «Международные инвестиции, доклад, Альберих» и закидывает в первую попавшуюся папку, а вторую отправляя в корзину. Строчка поиска почты, стоит только по ней кликнуть, сразу предлагает адрес профессора, словно заранее знает, куда сейчас должен полететь очередной файл. На часах красуется восемь вечера; папка недолго обрабатывается и загружается, чтобы быть отправленной в одно короткое нажатие.       Стоя на кухне пятью минутами позже и ожидая, когда наконец вскипит чайник, Кэйа в полной мере чувствует, насколько устаёт за последние несколько дней. Стресс делает своё. Упрямство, наверное, тоже, как и завал на учёбе, ведь домашнюю работу у них, к сожалению, ещё никто не отменяет. Хотя с тем, сколько задаёт на самостоятельную отработку Дилюк, очень даже стоит. Надо бы не забыть ему напомнить, что экономика у них далеко не единственная и совершенно не приоритетная, пусть и полезная в общеобразовательных целях.       Смартфон, покоящийся в кармане серых спортивок, коротко вибрирует, уведомляя о новом входящем. Лениво почесав указательным пальцем нос, Кэйа, зевнув, расслаблено лезет за мобильным, а видя уведомление из приложения почты, хмурит брови, ещё раз сверяясь с часами. Дилюк явно не робот, чтобы за шесть минут проверить весь доклад. Или он даже не стал его читать, прислав какую-нибудь нелепицу про то, что нужно было раньше, а сейчас слишком поздно. Хотя в предыдущие пять раз совсем не жаловался. И время, до какого сбрасывать готовую работу, не обозначал, кроме всем понятной полуночи, где сутки переходят в новые.       От: dilucragnvindr@mail.de       Кому: kaeya.alberich30@gmail.com       Добрый вечер. Спешу сообщить, что таким экстраординарным способом Вы не залатаете дыру в своих знаниях, а я не сделаю вид, что забыл про данное в индивидуальном порядке задание.       Кэйа перечитывает присланное профессором сообщение ещё несколько раз, так и не понимая, в чём дело. Чёртов доклад ведь несколько минут назад улетел по адресу, что в этот раз не так?       Раздражённо запыхтев, он бездумно тыкает по отправленному файлу. Кружочек загрузки медленно крутится; Кэйа нервно постукивает пальцами по столешнице, начиная проклинать профессора ещё сильнее, чем обычно. Но после того, как папка открывается, Кэйа резко начинает мечтать лишь только о том, чтобы провалиться сквозь землю. Внутренности мигом холодеют, покрываясь толстой коркой льда. Он закрывает глаза, зажмуриваясь до лёгкой боли и пляшущих цветных мушек, а затем открывает. Изображение, к его огромному сожалению, меняться не собирается, во всей красе показывая несколько снимков, сделанных когда-то на старый телефон — до печальной смерти того в утреннем стакане с горячим кофе. Сглотнув подступивший к горлу ком, Кэйа делает первый за несколько минут крупный вздох, бездумно всматриваясь в фотографии с самим собой: вот он, обнажённый, лежит в своей спальне, вальяжно раскинувшись на постели, только-только застеленной чёрным бельём; вот он сидит на диване спиной к камере, а из одежды — только расстёгнутая рубашка, так и норовящая игриво соскользнуть с едва прикрытых плеч; вот он задирает голову чуть назад, демонстрируя в жадный объектив голые ключицы и сильную грудь.       Срань.       Вот же срань.       Срань-срань-срань-срань!       Шестерёнки в голове наконец начинают усиленно крутиться, стряхивая с себя паутину, налипшую из-за монотонных дней, состоящих из учёбы и ещё раз учёбы — позволяя наконец новым мыслям вторгнуться в извилины мозга, тормоша засохшие от долгого простоя нейроны. Кэйа совершенно успевает забыть о сохранившихся фотографиях, сделанных когда-то в прошлом году ради себя любимого на чёрный день — всегда надо, чтоб подобное было под рукой, — и сброшенных на рабочий стол ноутбука из-за поломки телефона, так и оставшихся чахнуть в безымянной папке. Из-за усталости он напрочь забывает, что одна из пустышек является хранилищем для таких ценностей. И совсем не додумывается на всякий случай проверить содержимое вложения перед отправкой. Или хотя бы запомнить в какую именно папку полетел документ — в первую или, мать его, вторую.       И Кэйа скинул свои фотографии вместо треклятого доклада. Дилюку. Дилюку Рагнвиндру.       С громким обречённым стоном он роняет лицо в ладонь, звучно матерясь. Кэйа выглядывает сквозь разведённые пальцы, ещё раз посматривая каждый снимок более детально. Отдать должное, хорош. Очень даже хорош.       Ка-таст-ро-фа.       Перед любым другим человеком Кэйа бы извинился сразу и ещё несколько раз в будущем. Казус всё же очень-таки большой и, самое главное, неловкий, но на том конце — не просто безымянный некто, а человек, доводящий его до белого каления уже добрые полгода. Только из-за этого Кэйа делает глубокий вздох, словно перед смертью, жмякая по кнопке ответа.       От: kaeya.alberich30@gmail.com        Кому: dilucragnvindr@mail.de       Простите, господин Рагнвиндр! Это всё моя ужасная невнимательность — отправлял разом два сообщения сразу и, кажется, перепутал адреса друг с другом. А Вам что, совсем не понравилось?       Если копать себе могилу, то копать её до самого конца, считает Кэйа, отправляя свой достаточно провокационный вопрос. Видимо, усталость сжирает последние крупицы простого человеческого страха. Свернув приложение почты, он тыкает по чёрно-белому значку телеграма, сразу находя нужный диалог.

Вы: вы не поверите что я сейчас сделал

      tar-tar-taglia: заплатил кому-то выше, чтоб профессора уволили?       tar-tar-taglia: или нет постой       tar-tar-taglia: ты попытался заплатить самому профессору?       tar-tar-taglia: за взятку он прикопает тебя под фикусом у столовки

Вы: да за кого ты меня принимаешь

Вы: я случайно скинул ему не тот файл

      tar-tar-taglia: продолжай

Вы: я скинул нюдсы

      Аякс подозрительно молчит целую минуту. Чат то загорается красноречивым «набирает сообщение», то пропадает, окуная в мёртвую тишину, разрываемую лишь тиканьем настенных часов и шумом от продолжающейся жизнедеятельности соседей. У Розарии появляется зелёный кружочек онлайна.       rozari: Случайно, говоришь?       rozari: Аякс только что упал с дивана и, кажется, плачет.       rozari: Или смеётся.

Вы: а что он у тебя делает?

      rozari: Куникузуши снова привёл в общагу свою девушку. Аякс сказал, что слышать больше их не желает.       Кэйа давится смешком.

Вы: профессор меня утопит

Вы: в моих же слезах

      rozari: Уверен, что утонешь?       До Кэйи не сразу доходит смысл, а когда всё же доходит, он мрачнеет ещё сильнее.

Вы: на что ты сейчас намекаешь?

Вы: я вообще-то ого-го

Вы: неважно

Вы: он точно прикопает меня под фикусом у столовки

      tar-tar-taglia: да не, отдаю сотку, что все фотки сохранит

Вы: я стою, к твоему сведению, больше, чем сотка

      tar-tar-taglia: это экономика, камрад, бизнес       Кэйа чешет в затылке, ещё сильнее взлохмачивая непослушные короткие волосы. Друзья не снимают накатившее уныние, делающее весь мир некрасиво серым и однотонным, как старые беззвучные фильмы. Нужно просто побыстрее добраться до ноутбука, сбросить нужный файл и забыть про произошедшее, будто ничего не было и это не он так облажался.       Горячая вода с приятным звуком льётся в чашку. Чайный пакетик резко всплывает, колышась в кипятке и окрашивая прозрачность воды в чуть коричневатый цвет. Нос щекочет тонкими цветочными ароматами. На упаковке, отодвинутой немного в сторону, красуется что-то про дивные цветочные луга, способные согреть во времена суровых зимних морозов, как знойные летние дни. Стоит взять синюю кружку с любимым принтом схематичного человечка, красноречиво пинающего члены, разлетающиеся в разные стороны — подарок Аякса и Розарии на Рождество, — как телефон снова звонко пиликает новым входящим сообщением. С почты, хмыкает Кэйа, решив всё-таки сначала добраться до комнаты.       Кружка, от которой поднимается сизый пар, тихо ставится на стеклянную поверхность кофейного столика, а Кэйа залезает на пепельного оттенка софу, скрестив ноги.       Открыв сообщение, он давится воздухом.       От: dilucragnvindr@mail.de        Кому: kaeya.alberich30@gmail.com       Вынужден вам сообщить, что на фотографиях масса недочётов, сильно режущих глаз. Неправильно падает свет, куда разумнее было снимать с более правого угла. На второй фотографии Вы приняли не самую выгодную позировку, завален горизонт и плохое освещение. Также добавлю ко всему вышеперечисленному излишнее обилие пустого пространства, из-за чего не выходит в полной мере сосредоточиться на модели. И, конечно, кто Вам подбирал цвет нижнего белья? Совершенно не гармонирует с постельным. Альберих, или делайте достаточно качественные снимки, или не позорьтесь.       И возмущением, застрявшим в горле.       Да это прекрасные фотографии!       Кэйа стёр бы ладони в кровь, не будь на них он сам!       Он пыхтит, раздражённо сдувая упавшую на лицо прядь чёлки, зачёсанной назад. Взгляд цепляется за тёмно-синюю гитару, забытую две недели назад Венти, а в голове быстро созревает полный абсурдности план. Для того, чтобы увериться до конца в правильности своего дальнейшего решения, Кэйа, закусив губу, ещё раз читает присланное профессором сообщение, едва не подлетая на ноги на последних строчках.       Делайте достаточно качественные снимки, чтоб его.       Сейчас Кэйа покажет ему, что такое не позориться. Даст наглядное пособие, где зимуют раки, жаль, не свистящие на горе.       Он в несколько быстрых движений сбрасывает с себя одежду, скидывая её на небольшое креслице, всегда облюбованное Аяксом. Прохладный воздух, наполняющий квартиру, проносится короткой цепью мурашек по обнажённому телу. Впитывается в упругую смуглую кожу и растворяется в жаре, исходящем из самого нутра грудной клетки. Гитара приятной тяжестью ложится в руку, тихо брякнув случайно задетой струной, а свет гаснет, стоит только с кипящей внутри агрессией стукнуть по выключателям.       Гостиная погружается в полумрак, когда гаснет основной свет — исчезает, проглоченный опустившейся на город ночью, а затем разбавляется неоновыми мазками-переливами от ожившей подсветки, проложенной вокруг белого потолка. Смартфон с включённой камерой и таймером в десять секунд устанавливается на столике, подпёртый полезной кружкой. Кэйа задумчиво втягивает щёки, оценивая устроенную обстановку, ещё раз прогоняет в голове критику Дилюка — и она проносится яркими красными символами бегущей строки, отдавая по всему телу новой горячей пульсацией. Он резво забирается с ногами на мягкую софу, запинывая мягкий плед в дальний угол, а затем встаёт на колени, чуть отклоняя корпус назад, но не ложась и не облокачиваясь на мягкую — воздушную — спинку. Кэйа придирчиво вертится в разные стороны, ища наиболее лучший ракурс; неоновая смесь коктейлем капает вниз, бликует, окрашивая в розово-синие блики. Неторопливые вспышки красиво подчёркивают рельеф живота, касаются призрачными пальцами напрягшегося пресса, шаловливо скользнув по косым мышцам и стекают дальше и ниже, прячась под деревянный корпус гитары, прикрывающей пах.       Чёртов Дилюк.       Чёртов-чёртов-чёртов.       Таймер медленно отсчитывает секунды. Кэйа крепко держит музыкальный инструмент, застывая на мгновение мраморным изваянием великих творцов. Мышцы на ногах начинает слабо тянуть от не очень удобной позы, но это ничто по сравнению с наверняка бесценным выражением лица профессора в итоге. Даже жаль, что не получится насладиться чужой реакцией. Щелчок камеры разносится по гостиной, оповещая, что снимок сделан. На всякий случай Кэйа делает ещё несколько, незначительно меняя угол; томно прикрывая глаза, но всегда смотря прямо на чёрную полоску, где прячется крохотная фронтальная камера, или усмехаясь уголком губ, понимая, что выглядит превосходно.       Только через несколько минут отставляет гитару в сторону, усаживается обратно в позу лотоса и натягивает на себя помятый плед. Листает сделанные фотографии, рассматривая собственное тело и выражение лица, выискивая даже самый незначительный изъян. Хорош, как же он хорош — Кэйа тихо посмеивается, мстительно сощуривается и отмечает выбранный снимок сердечком в галерее, автоматически начавший отображаться в папке избранного.       Сверху выплывает плашка с уведомлениями, говорящая, что в общей с друзьями беседе есть новые сообщения. Бегло пролистав их — обсуждение завтрашнего дня и напоминание самому Кэйе не забыть взять распечатки с анализом по классической литературе, — он набирает ответ, а в груди продолжает ворочаться едкий комок распирающей злости.

Вы: он мне заявил, что фотки не очень

Вы: что видите ли они недостаточно качественные

Вы: да они великолепны

Вы: качества ему не хватает

Вы: нашёлся блятть ценитель

      tar-tar-taglia: кэйа       tar-tar-taglia: друг       tar-tar-taglia: дружище       tar-tar-taglia: я правильно понял, что ты скинул нашему преподу по ошибке свои нюдсы, а он их раскритиковал как последняя душнила и ты теперь бесишься, потому что ему не зашло?

Вы: я бешусь потому что он меня бесит

      rozari: Мы именно так и поняли, да.       Макбук успешно синхронизирует обновления галереи. Размяв шею, Кэйа восстанавливает удалённую папку несколькими тихими щелчками по гладкой матовости тачпада, на всякий случай заходя в неё и проверяя, всё ли на месте. Сначала он просто кидает новый снимок вторым файлом, но быстро переключается на новую идею, неожиданной гениальностью всплывшую в уставшей голове — так профессор может просто проигнорировать, а Кэйа старался не для этого. Открыв выстраданный доклад, он скроллит к самой последней странице, делая отступ разрывом от перечисленной библиографии.       Высунув от усердия кончик языка, вставляет фотографию, увеличивая изображение и растягивая на всю страницу: такое Дилюк точно мимо глаз пропустить не сможет даже при огромнейшем желании. Уменьшив шрифт, Кэйа приписывает внизу короткий вопрос: «а это достаточно для Вас качественно, профессор?».       И отправляет новую папку без дополнительных извинений о том, как ему жаль.       Катастрофические ситуации требуют катастрофических решений.

3.

      Плыть по течению — залог успешной жизни или, в случае Кэйи, вынужденного выживания. Он представляет себя рыбой, что неторопливо бороздит огромные водоёмы, наслаждаясь дивными подводными красотами. Представляет себя птицей, свободно парящей в голубизне светлого неба, кончиками крыльев касаясь облаков и оставляя на них будто бы крошечные царапины-линии — свидетельство того, что он действительно тут был, тут пролетал.       Конец марта подкрадывается быстро и незаметно — наступает диким леопардом, притаившимся на дереве или в густых кустах. Дожидается подходящего момента, когда можно оттолкнуться мощными лапами от земли, выскочить и резко погнаться за своей добычей. Как бы Кэйе не хотелось принять на себя ещё и благородную роль проворного хищника, в этом случае он скорее не более, чем какая-нибудь хромая, но воинственная косуля, которая будет брыкаться своими длинными ногами до самого конца и последнего вздоха. В середине января он бы сказал, что леопард — Дилюк. Сейчас, спустя месяцы ожесточённой борьбы, в которой Кэйа принял твёрдое решение победить во что бы то ни стало, выпустить врагу всю кровь из горла, он скажет, что Дилюк скорее наглый домашний кот — такой же противный, красивый, своенравный.       В шкуру леопарда же влезает нависающая грозовой тучей над головой сессия, начинающаяся на грядущей неделе в пятницу. Кажется, в погожий субботний денёк придётся топать на первый в триместре зачёт. Если память ещё не подводит, он по основам редакторского дела — одно счастье, Кэйа заметно преуспел на парах, показывая очень неплохую успеваемость. По остальным дисциплинам, даже по экзаменам, тоже не должно быть особых проблем, кроме, разумеется, единственной — горячо любимой экономики.       Надо признать, после истории с нечаянной отправкой не того файла, Дилюк немного притих, поумерил свой огненный пыл — словно коршун, разжавший когтистую лапу на шее и позволяя глотнуть чуть-чуть воздуха. Кэйа не знал, что его обнажённые фотографии, оказывается, имеют столь огромную силу воздействия, что отныне Дилюк, пересекаясь с ним случайно в кампусных лабиринтах, имеющих кучу-кучу разных ответвлений и заветвлений, обязательно бросает короткое «здравствуйте, Альберих», а дальше удаляется по своим делам. Но неизменно продолжая откровенно портить светлую дорогу на пути к получению высшего образования и диплома в целом, подкладывая под ноги терновые кусты с длинными острыми колючками, как своё продолжение. Аякс недавно шутил про то, что перед парой нужно скидывать профессору на почту новый нюдс, как откуп от страшной чёрной силы. Предвещая сессию и зачёт по экономике, это, наверное, действительно имеет место быть и стоит придержать в своей бесконечно умной голове как вариант.       Воскресенье пестрит людьми, скинувшими зимние пузатые наряды и вышедшими погреться под весенним солнцем. Дети радостно шлёпают по оставшимся после растаявшего снега лужам, вызывая настоящий ужас на лицах неустанно бдящих родителей. Встречающиеся на улицах школьники весело щебечут о каникулах, становящихся с каждым днём всё ближе и ближе, как заветная мечта бывалого работяги и трудяги на нелёгком умственном поприще.       Супермаркет встречает тихим цзынем над головой от закрывшихся за спиной прозрачных дверей, мягко шлёпнувшихся друг о друга. Кое-что это Кэйе неприятно напоминает — наверное, счастливую жизнь, в которой профессор не такая заноза в заднице. Аппетитный запах свежей выпечки, которую только-только выкладывают на прилавок ровными рядками, будит заурчавший желудок. На глаза попадается мягкая булочка, посыпанная чёрными крапинками мака, которые обычно за обе щёки уплетает Аякс, гордо сообщая, что они напоминают ему вкус родной России. Камера на телефоне делает снимок, убирая изображение крошечных пикселей в галерею — чуть отойдя в сторону, Кэйа быстро скидывает фотографию в общий с друзьями чат, ожидая просьб купить и отдать завтра в университетских стенах. Но у Аякса как была строчка «был в сети в 12:53», так и остаётся, а вот профиль Розарии загорается заветным «в сети».       rozari: Аякс вне зоны доступа.       Кэйа удивлённо вскидывает брови, дожидаясь, пока она закончит писать вторую часть. Ещё влажный, но уже испачканный кафель отражает падающий сверху свет, а ровные стеллажные ряды ломятся от изобилия разнообразных продуктов.       rozari: Наверное, до вечера.

Вы: ?

Вы: он умер?

Вы: сел в тюрьму?

Вы: вот же упущение, а я ведь говорил, чтоб меня в соучастники взял

Вы: я знаю по крайней мере три способа как надёжно спрятать труп

Вы: да и сетки в тюрьме нет

Вы: как и профессора

      rozari: Я смотрю документалки про маньяков и серийных убийц не для того, чтобы ты этим пользовался.       rozari: Куникузуши говорит, что по тем звукам, которые ему не везёт слышать, Аякс никуда не делся и живее всех живых.       Не сдержавшись, Кэйа тихо прыскает.

      Вы: злобный гном что, добрался даже до тебя?

      rozari: Видимо, Розалина его кинула в чс. Сказал, чтобы я позвонила Аяксу и куда-нибудь выманила.       rozari: Он по уши занят изучением китайского. Не думаю, что отвлекать будет правильной мыслью.       rozari: Но ты всё равно купи булочку.       Покачав головой, Кэйа кидает мобильный обратно в карман чёрного твидового пальто и возвращается за ещё совсем горячей булочкой, положив её в почётный угол красной корзинки. Стекло винной бутылки приятно катается по пластмассовому дну, словно мурлычет — зазывает к себе, как выбравшиеся на камни сирены, красиво поющие для проплывающих мимо путников. Хороший старт для того, чтобы сессия промчалась мимо автомобилем на полных скоростях, остающаяся в голове лишь смазанной тенью.       До чего же приятно будет прийти в свою наконец опустевшую квартиру, погрузиться в её тишину, разрушаемую только соседями со всех сторон. Это лучше, чем временно гостящий дядя, приехавший в город по делам своего бизнеса — и решивший не растрачиваться на номер в отеле, а пожить две с лишним недели у дорогого племянника. Заодно проев этому самому племяннику всю плешь здоровым образом жизни. Подходя к холодильнику, у Кэйи уже третий день в голове сразу начинает звучать вкрадчивый голос Дайнслейфа, нравоучительно говорящий, что нельзя питаться одними тостами, ведь так можно быстро посадить желудок, а потом до бесконечности бегать по врачам.       Хорошо, что дядя так и не увидел коллекцию винных пробок.       Кэйа уверен: его бы хватил удар на месте.       Выбирая какую-нибудь газированную воду, он неожиданно замечает смутно знакомую макушку по другую сторону стеллажа, привлекающую к себе внимание яркой медью волос. А выглянув, изумлённо натыкается на Дилюка, читающего что-то на обратной стороне упаковки с виноградным соком, будто долго и скрупулёзно сравнивает, где состав лучше.       Поправив растрепавшуюся от весеннего ветра чёлку и пригладив топорщащиеся волоски, Кэйа вкруговую огибает белые полки, сначала скрываясь из поля зрения, а затем делает широкий шаг вперёд, оказываясь едва не за спиной профессора.       — Не ожидал Вас встретить в таком месте, — глянув из-за чужого плеча на сок, задумчиво говорит он.       Дилюк мелко вздрагивает, словно от неожиданности. Напускает на своё лицо привычную хмурость, а сок кладёт в металлическую тележку, в которой уже лежат самые обычные продукты для самых обычных людей, которым приходится ежедневно поддерживать свой придирчивый организм жизненной энергией.       — Альберих, — с хрипотцой выдыхает его фамилию Дилюк, оборачиваясь и одаривая чуть прищуренным взглядом, — какая честь, обычно Вы не удостаиваете меня приветствием, — хмыкает. И, недолго подумав, добавляет: — И почему я не должен быть здесь?       Кэйа давит в себе смешок, так и пытающийся вырваться наружу. Он действительно не отвечает на неожиданные приветствия — может кивнуть, как когда-то делал сам Дилюк, перенимая чужую модель поведения. Значит, его это как-то задело, осело неприятным осадком, иначе этот чурбан не стал бы упрекать. Хотя кто этого профессора знает.       Поджав губы, Кэйа неторопливо начинает идти с ним нога в ногу, будто бы неспешно прогуливаясь по просторам супермаркета.       — Я думал, Вы питаетесь слезами своих студентов, — делится мнением Кэйа, забрасывая в свою корзину, становящуюся тяжелее, несколько громко шуршащих упаковок конфет, буквально выхватив мармеладных червячков из-под носа потянувшегося к полке школьника.       Дилюк звучно усмехается — даже моложе выглядит, — активно покивав.       — Вы правы, — на сыр верхом ложится сочная куриная грудка, — я просто зашёл за гарниром.       Кэйа на мгновение замирает. Его лицо вытягивается в удивлении, мозг начинает усиленно обрабатывать получаемую информацию, словно не в силах справиться с ядовитым облаком дурмана, вызывающим галлюцинации. Профессор сейчас что, действительно пошутил? Поддержал беседу? Улыбнулся?       В груди что-то ёкает.       Неприятно, будто короткий укол, каким обычно берут кровь из подушечки пальца. Шея, кажется, начинает краснеть, поднимаясь жаром к щекам. Вот уж правда — духота какая в стенах этого супермаркета, пора кондиционерам за работу.       Они начинают разговаривать на отвлечённо-разные темы — не препираться, не собачиться, будто сейчас кто-то точно вцепится зубами другому в глотку. Обходят весь магазин, набивая корзину и тележку всем необходимым. Тоже вместе, едва не плечом к плечу, не перестаёт удивляться Кэйа, приближаясь к одной из более-менее свободных касс. Он пропускает вперёд своего врага-тире-преподавателя-тире-предмет-каждого-влажного-сна, наблюдая за всем происходящим будто со стороны. Словно он умер, не выдержав таких перемен в чужом настроении. Бренное тело с остановившимся сердцем лежит теперь где-то между полок и стеллажей, а отлетевшая душа не особо понимает, что происходит.       Но, к сожалению, Кэйа всё ещё жив, сердце не останавливается, а громко бухает в груди. Сознание — его не усыплённая сладкими и спокойными речами часть — во всю глотку вопит, что что-то тут не так, а задница чует какой-то подвох. Ну не может так быть, чёрт возьми, они что, в тупой романтической комедии или фанфике? Личность Дилюка, которую он знает с университетской войны, и та, которая представлена сейчас — две разные полярности. Несопоставимые.       Кэйа проходит к терминалу для оплаты, когда кассир — уставшая девушка его лет, наверняка мысленно проклинающая нескончаемый поток покупателей — принимается пропикивать выложенные на чёрную подвижную ленту продукты, отточенными механическими движениями складывая в большой пакет-майку. Дилюк, вопреки всему, стоит немного в стороне и, кажется, ждёт.       — Решили начать зачётную неделю с похмелья? — со смешком комментирует он, когда кассир укладывает боком бутылку вина.       Кэйа мрачно отсмеивается, но, взяв себя быстро в руки, предлагает:       — Хотите составить компанию и выпить вместе?       Дилюк почему-то коротко улыбается, отрицательно мотнув головой. Волосы, обычно собранные в пучок, сейчас небрежно перехвачены тёмной резинкой в невысокий хвост — длинные пряди, кажущиеся языками горячего пламени, хаотично рассыпаются по плечам.       Матерь Божья, тяжело сглатывает Кэйа.       — Я не пью, — говорит наконец он, когда Кэйа расплачивается за свои покупки, беря шуршащий пакет в руку. — Идёте? Нам в одну сторону.       — Да, иду, — на автомате отвечает, запихивая бумажник во внутренний карман пальто и поправляя чуть съехавший весенний шарф. Сделав несколько шагов навстречу, Кэйа на мгновение замирает, а потом хмурится. — А Вы прям знаете, где я живу?       Дилюк несколько мгновений непривычно мнётся, отводя взгляд.       — Случайно услышал, как об этом упоминал Ваш друг, Аякс с лингвистического.       Кэйа недоверчиво сощуривает глаза.       — Не смотрите на меня так, Альберих, — они вместе выходят из духоты супермаркета в уличную свежесть.       — А случайно ли? — мягко посмеивается Кэйа. — Поговаривают, Вы мысли умеете читать.       — Глупые слухи, — приноровившись к шагу друг друга, Дилюк шумно вздыхает. — Ваш друг очень... общителен и обладает громким голосом. Увы, тяжело не услышать, даже если не хочется.       — А Вы тихих любите?       — Что?       — Что? — невинно хлопает глазами Кэйа, замечая в руках Дилюка как обычный пакет, набитый продуктами, так и шоппер, в который не всё смогло влезть. — Я говорю, профессор, давайте помогу? Тяжело, наверное, столько тащить.       Дилюк бросает на него выразительный взгляд. Ворочает непонятные мысли в своей голове, и, отвернувшись, будто в попытке скрыть ту темноту, всплывшую на дне глубоких карих глаз, резко суёт продукты на мгновение опешившему Кэйе под нос.       — Это прозвище тоже глупое, — сделав шаг вперёд, он прокашливается.       Падающее на землю солнце красивыми медными бликами играет в длинных рыжих волосах, цепляется за них шаловливым ветром, играя с непослушной лёгкостью. У него, оказывается, слегка вьются самые кончики, закручиваются прядки ровной волной, словно специально сделанная укладка. Чужой пакет ложится в руку небольшой тяжестью — Кэйа удобнее перехватывает врезающиеся в ладони ручки, становящиеся при натягивании вниз узкими верёвками.       Наверное, из них можно соорудить на скорую руку петлю и просто вздёрнуться, потому что Дилюк красивый настолько, что дыхание неприятно спирает и перехватывает. Сжимает грудь стальными тисками и бесконечно ёкает. Он настолько не похож на себя в университетских стенах, что хочется забраться на пик небольшого и ещё выключенного фонтана, неподвижно стоящего в паре метров от них, проходящих мимо, и начать орать. Благим матом, желательно, вытаскивая из своего разума самые хитрые и заковыристые ругательства, смешивая их и сразу придумывая совершенно новые.       Профессор что, всегда имел человеческую сторону?       Или это такой ход, чтобы притупить его, Кэйи, бдительность, а потом нанести решающий удар?       В голову приходит чуть запоздалая мысль насчёт своего адреса: да, у Аякса, конечно, громкий и звучный голос, но с кем он мог разговаривать, чтобы в ходе повествования указать или улицу, на которой проживает Кэйа, или хотя бы направление? Может, в тот день Аякс собирался зайти и просто сказал своим одногруппникам направление, в которое отправится после пар? Нужно будет обязательно у него спросить.       Дилюк грозно зыркает на подростка, едва не врезавшегося в него на велосипеде. Тот, явно испугавшись, скомкано извиняется, отъезжая в сторону к своим забавляющимся друзьям. Бедняга показывает кивком головы на хмурого мужика, чей взгляд вполне способен резать льды и колоть орехи — уж Кэйа это знает как никто иной.       И всё же.       И всё же.       Есть в этом что-то... ужасно странное. Пусть Кэйа с первого дня их знакомства хотел вот так вот пройтись, иногда соприкасаясь плечами, болтая о разном, но то — в прошлом. Тогда — это мягкая неизвестность, скрывающая в себе правду о скверном профессорском характере. Ведь держать маску почти целый учебный год — это слишком... напряжно? Значит, что-то в этом есть реального. Кроме того, файл с фотографиями, перепутанный с проклятым докладом, над которым пришлось ишачить день и ночь, вылизывая каждую букву, каждый символ и каждый интервал, был отправлен вне стен университета. Однако Кэйю всё равно раскритиковали так, будто... он раздражённо шмыгает носом. Качество ему не то. Надо сказать, что Кэйа глазам своим не поверил, когда узнал, что за тему международных инвестиций (при одном упоминании этого словосочетания начинает тошнить) у него стоит высший балл.       Они доходят до перекрёстка, где Дилюк останавливается, сообщая, что тут ему в другую сторону. Кэйа кивает, отдавая пакет с покупками и нарочно мазнув кончиками пальцев по чужому тёплому запястью, не скрытому кожей дорогих весенних перчаток.       — А Вы, профессор, лучше, чем кажетесь в стенах универа.       На губах Дилюка неожиданно расползается привычная ухмылка, от которой в груди все мигом леденеет, а затем начинает трескаться под напором извергающегося пламени, всплесками поднимающегося с каждым последующим словом.       — Не обольщайтесь, Альберих, — говорит Дилюк, словно вновь издевается. Напоминает о конце их короткого перемирия-передышки, как объявляет новый раунд и продолжение войны. — Никакая лесть Вам не поможет сдать мой зачёт, для этого нужна голова. Что ж, желаю вам огромной удачи на грядущей сессии, — и он, резко крутанувшись на пятках, удаляется вперёд, оставляя вновь замершего Кэйю на месте, раз за разом перематывающего в своих мозгах только что сказанное и отдающее в опустевшей голове звонким эхом.       Искомый подвох вылезает тогда, когда его совсем не ждут.       Катастрофа — не то, что делает Дилюк.       Катастрофа — он сам и есть.       Кэйа заранее предчувствует, что зачёт по экономике будет весёлым.       И, наверное, нужно заскочить в аптеку за настойкой валерьяны. Или вернуться в супермаркет ещё за одной бутылкой красного полусладкого.

4.

      Это выходит за рамки и приличия, и всего самого простого человеческого. Кэйа готов взять свои мысли назад — как можно было хотя бы на мгновение подумать, что у Дилюка могут быть какие-то хоть крошечные просветления?       Злость распирает изнутри. Ярость, кипятящая кровь, заставляет её бесконтрольно бурлить, пока он несётся по коридорам своего корпуса в поисках нужного кабинета сквозь красную пелену чистого гнева, застелившую чистоту взора.       Он же чувствовал подвох полторы недели назад. Знал, что ничего хорошего ждать не стоит — пожалуйста, это третья пересдача подряд и единственный косяк, висящий над шеей острым топором, который вот-вот опустится, отсекая голову от тела. Может быть, конечно, буквальный вариант намного лучше — потому что если он не сгинет в пучине отчаяния и безысходности сам, то точно кого-нибудь прикончит. Жажда крови окончательно достигает опасно высокой отметки, стоит только остановиться перед светлой дверью. Тонкая преграда, отделяющая по-настоящему морально измученного Кэйю от Дилюка, которому просто нравится доводить других людей до ручки.       Наверное, когда профессор сказал про гарнир к слезам, то имел слёзы именно самого Кэйи.       Он ведь специально валит, начиная после действительно хорошего устного ответа без единой запинки задавать тысячу и один дополнительный вопрос, прыгая по совершенно другим темам. Дилюк называет это «Вы должны идеально знать не только материал за прошедший триместр, но и за прошлый», докапываясь при этом до каждого слова, которое ему не нравится. Будто Кэйа — робот, который должен произносить формулировки буква в букву, ни на запятую не отклоняясь в сторону. Он — творческая личность, способная перефразировать одно и то же, в конце-то концов.       Ладно, никто уже не претендует на высший балл. И на средний тоже. Хотя бы «удовлетворительно», срань господня, хотя бы это! С Дилюка не убудет, а Кэйа заслужил. Как минимум из-за того, что он единственный студент, оставшийся с незакрытой ведомостью и гложущим в ней пробелом, зияющим чёрной дырой прямо напротив имени. Если с других профессор тоже требует, придираясь и ловя на различных подводных камнях, но всё же относясь более снисходительно, то чем такое отношение заслужил Кэйа?       Где он успел перейти профессору дорогу? Можно посчитать, что всё из-за войны, но ведь Кэйа ввязался в этот кровопролитный бой только из-за того, что Дилюк душит его с самого первого занятия.       Экран крепко зажатого смартфона в руке загорается новым сообщением, где Аякс желает удачи и как следует нагнуть профессора, ведь главный чёрт — не Дилюк, а Кэйа. Розария же невзначай интересуется, какую обивку гроба Кэйа предпочтёт.       Дверь тихо закрывается за спиной. Защёлка громко цокает, разносясь эхом по пустой аудитории — ещё одна причуда Дилюка, закрывающего все двери, чтобы посторонние не заходили и не мешали учебному процессу. В воздухе ещё гуляет прохлада, попавшая внутрь из ранее открытого окна. Но она, жаль, пыл совсем не остужает. Кэйа ощущает себя рыбой, выброшенной на берег — бьётся, бьётся, бьётся, а толку никакого, только постепенно засыхающая чешуя на скользком теле и горящие лёгкие. Это ведь даже несправедливо! Где равное отношение к каждому из своих студентов?       Дилюк, поправляющий жалюзи, оборачивается через плечо. Выскользнувшая из пучка медная прядь падает с плеча, невесомо повиснув в воздухе, покачиваясь от дыхания. Прямо так же, как и Кэйа, набрасывающий на себя жёсткую верёвку петли и стоя на шаткой конструкции, которая вот-вот исчезнет из-под ног, а шею резко сожмёт, раздробив позвонки или просто оставив безвольно брыкаться до тех пор, пока окончательно не задохнётся.       — Вы вовремя, — он смотрит на наручные часы, стоящие, наверное, целое состояние, а затем вальяжно проходит к широкому преподавательскому столу, будто бы совсем не замечая, как у Кэйи начинает идти пар из носа и ушей. Шуршат бумажки, доставаемые из громоздкой папки.       Кэйа, раздражённо дёрнув верхней губой, проходит вглубь кабинета, рассчитанного на семинары для небольшой группы. Но не отодвигает шумно стул, не садится за парту в ожидании, когда ему выдадут очередное задание, с которым он справится, но посыплется пеплом на хитросплетениях последующих вопросов. Вариант, где нет правильного ответа — лишь пустая трата времени, сил и, главное, нервов. Наверное, Дилюка вполне можно наречь серийным убийцей.       Острое ребро парты неприятно тычется в поясницу. Столешница едва слышно поскрипывает, когда на неё опирается большой вес — совсем не такой, для какого она предназначена. Дилюк оборачивается, уже готовый небрежно положить перед студенческим лицом белый лист с печатными буквами и бесстрастно озвучить ограниченное время в двадцать минут на подготовку, но натыкается на воинственный взгляд Кэйи, скрестившего руки на груди. И у которого явно имеются планы совершенно отличные от сдачи зачёта в обычной его форме.       — Альберих? — обращается Дилюк. — Вам на ногах думается лучше?       — А Вам не кажется, — тянет Кэйа, — что нам нужно кое-что обсудить?       — Да, — кивает, — у Вас сейчас зачётное время. Разумеется, что в рамках этого нам нужно вести устное обсуждение данных вопросов.       — Неа, профессор, — Кэйа облизывает пересохшие губы, яростным взглядом впиваясь в как всегда хмурое лицо напротив. Красивое, чтоб его, но такое бесящее. — Не это.       Дилюк удивлённо вскидывает брови. Он несколько секунд пристально смотрит глаза в глаза, а затем, отложив выуженные из папки листы, точно так же опирается поясницей о свой стол.       — И что же, — хмыкает, — Вы так хотите со мной обсудить?       — Причину, по которой я имею столь особенное положение. Я не чёрная кошка, дорогу вам не переходил. Вроде.       Дилюк хмыкает ещё раз. Его губы растягиваются в улыбке, но она быстро исчезает, словно никогда не было — лишь потемневшие глаза выдают, как что-то начинает ворочаться внутри. Обжигающее. Опасное. Но Кэйа ухмыляется лишь шире, прищуривается, уловив крошечные изменения в чужой мимике. Значит, всё же есть что-то такое, за что Дилюк пытается если не сжить его со света, то из университета точно. С этого и стоило начинать, а не играть в кошки-мышки больше полугода. Если, конечно, Дилюк не хотел, чтобы его в один прекрасный день просто прижали к стене без позволения к всякому стратегическому и не очень отступлению — и где придётся выложить всё на золотом блюдце.       Рано или поздно всему приходит конец, и терпению — в том числе. Оно лопается, как проткнутый острой иглой воздушный шар, больно шлёпнув по коже при мощном взрыве.       — Если у Вас пробелы в памяти, то я никак помочь не в силах, — отмахивается Дилюк, морщась.       Что-то... что-то определённо есть. Но он медлит, упрямится, не желая называть истинную причину, остающуюся в голове Кэйи огромным и жирным вопросом. В чём проблема просто озвучить и покончить с этим раз и навсегда? К чему такое представление? Злость кипит внутри, разгорается, пытается вырваться и огнём пожрать всю аудиторию. Слизать плоть с костей, обглодать их, как голодный пёс.       — Да бросьте, — напряжённо посмеивается Кэйа, — мы же взрослые люди.       Кэйа пальцами помогает себе мягко оттолкнуться от шероховатой поверхности первой парты, за которой тянется ровный ряд из четырёх ещё таких же, плавно опускаясь на ноги. Медленно перекатывается с пяток на носки, скрипнув массивными чёрными кроссовками с прыгающей пумой сбоку. Неожиданно дёргается вперёд наступающим хищником. Дилюк не двигается, будто замерший — пялится упрямо, а у Кэйи в груди разгорается что-то уж совсем потустороннее, чёрное-чёрное, тянущееся липким дёгтем. Злость растекается за пределы, превращается в затаённую агрессию, забравшуюся в тёмные углы и готовую в любое мгновение выпрыгнуть, наброситься, всадить острые клыки в чужое горло. Близко — рукой подать, но Кэйа останавливается, фантомно ощущая весь тот жар, исходящий от человека напротив.       — Не понимаю, что Вы хотите от меня услышать ещё, Альберих.       — Всё вы понимаете, профессор. Дурачка строите — это да, — громко цокает языком. — Сами ведь уже признались, что причина есть, а говорить не хотите. Так неужели мы и дальше будем наслаждаться хождением вокруг да около вместо того, чтобы по-человечески всё решить? Как думаете?       Дилюк молчит. Тишина начинает колоться — удары, рассекающие пространство, ставшее осязаемо плотным. Они раскалывают литую материю на кривые части, как молнии, сорванные прямо с грозового неба. Но на улице — яркое солнце, неряшливо пролезающее сквозь полоски закрытых жалюзи, тонкими стрелками падая туда, куда получается дотянуться.       — Стоит меньше употреблять алкоголя, чтобы помнить, как... — тяжело сглотнув, всё же низко говорит Дилюк, — как портите чужое имущество, — поморщив нос, он нелепо отряхивает своё плечо, словно намекая. — Особенно перед самым началом учебного года.       Лицо Кэйа на мгновение удивлённо вытягивается. Он глядит перед собой с полным непониманием, пока шестерёнки принимаются крутиться сильнее и сильнее, заставляя механизмы в голове начать думать, вспоминать, анализировать и сращивать разбитое на куски прошлое. Перед началом учебного года он напивался до состояния полного нестояния на своих двух только в том-самом-клубе, знатно перебрав со сладкими шотами. Да, Кэйа, кажется, успел подцепить кого-то, но успешно отключился в такси, вызванном на его адрес, а затем его сильно укачало, и-       Он выдыхает тихое «о».       Даже не так.       «О».       Кэйа пытается усиленно размышлять, пока обезьяна, сидящая в мозгах, не оживает и не начинает остервенело бить дисками в своих лапах всё громче и громче. То есть... тогда в клубе он подцепил профессора? Вот этого самого профессора, который не даёт спокойно жить уже который месяц подряд? И это именно Дилюк дотащил его невменяемое тело до квартиры, в процессе чего укачанный извилистой дорогой Кэйа не смог справиться с тошнотой и испортил ужасно дорогущий, как выразился Аякс, пиджак? И также это значит, что домашний адрес известен не из-за болтливого и громкого друга, а из-за того-самого-случая?       Срань.       Кэйа моргает.       А затем ещё раз. И ещё раз. До тех пор, пока не начинает посмеиваться как от абсурдности сложившейся ситуации, так и от жгучего раздражения, пронёсшегося мощной волной по всему телу. Усмехается, пальцами толкнув Дилюка в грудь, вынуждая сделать шаг назад — ещё ближе к столу и почти вжаться в него.       Вот же срань!       — Поправьте меня, если где-то сейчас ошибусь, — всё ещё не веря, хрипло посмеивается Кэйа, опираясь на руки, поставленные по обе стороны от Дилюка, будто бы запирая его в клетку. — У Вас был отличный шанс сделать вид, что ничего не произошло. В силу тогда выпитого я, увы, не вспомнил бы Вашего привлекательного лица. Значит, можно смело думать, что той ночи не существовало. Но Вы, — поражается снова, — решили что, мстить? Вас правда так покоробил испорченный пиджак или то, — наклоняется ближе, замечая, как зрачки в карих глазах расплываются, увеличиваются, топят карамельную радужку, — что между нами ничего не было?       — Альберих!.. — шипит Дилюк.       — Так Вы чего пытались добиться-то? — напирает Кэйа сильнее.       — Вы-       — Нет, не так, — нагло перебивает он, словно совсем не слышит чужого голоса, пытающегося вставить хоть слово. — Почему Вы просто не могли сказать словами через рот?       — Спешу напомнить, Альберих, — Дилюк вскидывает голову, упрямо глядя Кэйе глаза в глаза, — про существование преподавательской этики, которую-       Кэйа хмыкает, обрывая на полуслове. Он наклоняется ближе, посмеивается ехидно-ехидно, чувствуя, как кровь начинает бурлить в теле сильнее, пузыриться. Это выглядит шуткой. Самая идиотская ситуация на его памяти, а в нелепицы он угождал достаточно часто за свою жизнь. Неужели Дилюк вместо того, чтобы всё обговорить, как нормальные люди — решить все возникшие вопросы и, возможно, какие-то недопонимания, обменяться номерами (на желательный пример), пытался задушить Кэйю экономикой?       — Преподавательская этика, значит? — невинно задаёт вопрос. — И что туда входит? Валить своего студента на парах и сессиях для того, — не унимается, — чтобы позже он завалил Вас прямо на столе? План надёжный, как швейцарские часы, так? Нет, Вы-таки поправьте меня, если ошибаюсь где-то.       Рука ложится прямо на белую, как заснеженные горные шапки, рубашку. Слабый толчок вынуждает Дилюка отступить немного назад, окончательно врезавшись поясницей в свой же стол. Ткань совсем тонкая, сквозь неё так явно ощущается жар бледной кожи, манящий-манящий. У Кэйи в глазах пляшут черти, вырвавшиеся вместе с этим пламенем прямиком из адских глубин — взгляд глаза в глаза. Он наслаждается тем, что пышет на карем дне, а пальцы случайно соскальзывают чуть в сторону, задевая твёрдую горошину соска. Оглаживает, играется, сумасшедше отмечая, как губы Дилюка едва приоткрываются, выпуская тихий выдох.       Пухлые, слегка блестящие от слюны — видят боги, Кэйа пытался удержаться, но терпения у него больше нет.       Поцелуй ложится тягуче медленно, и Дилюк под руками вздрагивает резко. Напрягается натянувшейся струной ужасно красивого музыкального инструмента, а затем расслабляется, словно сбрасывает невидимые оковы вниз — и они падают, ударяются о пол, разлетаются на куски. Он притягивает Кэйю ближе к себе, отвечает нетерпеливо, пальцы крадутся к шее; самыми кончиками дразняще проводит по загривку, ощупывает проступающие позвонки.       Гори огнём и экономика, и сессия, и университет в целом.       Кэйа глухо стонет в его губы — такие мягкие, такие чудовищно мягкие, — отстраняется, разделяя загнанное дыхание. Между натягивается тонкая нить слюны, пружинит, обрывается, ложась на лёгкую припухлость. Вокруг меркнут посторонние шумы, оставляя только собственное сердце, истерично колотящееся в груди и отдающее томной пульсацией по всему телу. Кожу покалывает от физического желания получить больше, касаться, целовать-целовать-целовать, пока не растворится в этих ощущениях, не превратится в мягкую жижу, позорно стекающую под ноги. Но сейчас — сейчас — он не даёт Дилюку перевести дыхание, подумать, опомниться, целуя снова. Развязно — так, как хотелось всё время; посасывает чужую нижнюю губу, слыша ответный полустон, потонувший во влажном чмоке.       Всегда строгий и почти надменный взгляд, кричащий о собственном превосходстве, становится мягче — топлёная карамель. Вязко — и Кэйа, как глупое насекомое, влезает всеми лапками, барахтается, пачкаясь полностью без шанса на спасение. Но Дилюк сипло дышит, становится податливым, как согретый в руках пластилин, из которого можно лепить всё, что угодно — и это становится последней каплей, срывающей крышу окончательно.       Тихо рыкнув, Кэйа подхватывает его под бёдра и усаживает на край стола. Проводит по сильным ногам, чувствуя выглаженную до острых стрелок ткань классических брюк, гладит-гладит-гладит, мечтая добраться до нежной кожи, сжимает нетерпеливо. Поцелуй — смазанное касание, тонущее в хриплом стоне, ярко вылетевшим изо рта; Кэйа выпивает его, как пьёт любимое вино — и гранатовые капли скатываются по подбородку, чертят терпкие дорожки, выкрашенные в алый. Такой же, как горит в полуприкрытых глазах напротив. Грудную клетку приятно жжёт, опускается тягуче-тягуче к животу, стекает ниже и закручивается в тугую спираль, волной окатившей всё тело. Приторная нега и масло для уже разожжённого костра, грозящегося вспыхнуть сильнее, превратиться в пожар, пожрать всё вокруг — и его самого, и Дилюка, раздвигающего ноги, чтобы Кэйа мог между ними встать. Соблазнительное приглашение, от которого не отказываются. Руки уже беззастенчиво сминают сначала чужие бока, вынуждая Дилюка совсем сдаться под натиском, а затем округлость ягодиц, отмечая и восхитительную форму, и размер. Если Дилюк был бы скульптурой, то идеальным изваянием, красивым до темноты в глазах — прямо таким, какой подходит, таким, какой нужен.       Дилюк зарывается в короткие тёмные волосы на затылке, слабо тянет и царапает. Целует напористее, оттягивает чужую губу, слабо посасывает — так, что ноги подгибаются, — и прикусывает следом, зализывая.       Кэйа мнёт его задницу, соскальзывая обратно к бёдрам — господи всевышний, он не против, чтобы его ими же и задушили, пожалуйста. Поднимается к паху, задевая выпуклую твёрдость члена, и ухмыляясь в тягучий поцелуй сильнее, совсем дико. Он глупо ощущает себя школьником, который смог наконец дорваться до первого опыта — потрогать чужое живое тело, так сильно отзывающееся на каждое даже самое невесомое касание.       У Дилюка алеют щёки, заплывают возбуждённым румянцем, подсвечивая ряд хаотично разбросанных веснушек — Кэйа позволяет себе нежность, обхватывая его лицо ладонями и очерчивая большими пальцами остроту линии челюсти. Целует каждую тёмную крапинку, упавшую солнечной отметкой на бледные щёки, соединяет невидимыми нитями в яркие созвездия, появляющиеся каждую ночь на тёмном небе. В груди не сердце, там — тёплый комок, обросший чем-то мягким-мягким, святящимся. Щемит так сильно, так чудовищно сильно, взрываясь фейерверком неизвестных эмоций, у которых нет начала и нет конца, они — тоже порождение хаотичности, осколки царящего хаоса. Волосы у него длинные, собранные в аккуратный пучок чёрной резинкой — её приятно медленно-медленно стягивать, чтобы затем провести пальцами по мягкой меди, пахнущей цитрусовыми полями. Намотать на ладонь, чуть потянуть вниз. Но Дилюка не нужно заставлять, он послушно приподнимает голову, открывая уязвимую шею, куда Кэйа припадает жарким поцелуем. Лижет размашисто, оставляя прохладный влажный след, ведёт носом, жадно вдыхая аромат геля для душа — соцветие запахов; сладость цветущего персика и яркость летнего апельсина. Прикусывает, чувствуя, как Дилюк невольно сжимает вокруг его бёдер свои восхитительные ноги, как напрягаются мышцы. Если клетка, в которую хотят посадить Кэйю, — такая, то он совсем не против. Он сам в неё войдёт. И сам же запрёт.       Стон — непозволительно громкий для университетских стен. Желание скатывается вниз по позвоночнику; больше-больше-больше. Мелкие пуговички ловко вылетают из петель, позволяют рубашке раскрыться, обнажить сильную грудь, коснуться наконец кожи — сердце под ладонью быстро бухает. Дилюк в последний раз мажет по чужим плечам и опирается на локти, находя в них единственную опору. Он почти ложится на широкий стол сильнее, подставляясь так открыто. Кэйа кусает ключицу, смеётся своим возникающим в голове мыслям, не удерживаясь от мстительно оставленной подлости в виде крошечного алого следа, светящегося ярким пятном — пролитая краска на белую простынь.       — Такой отзывчивый, — млеет, — а на парах слова хорошего не дождёшься.       Любимые синие джинсы неприятно давят, но он стоически это терпит, упиваясь глухими стонами. Толстый кожаный ремень, опоясывающий классику чёрных брюк, нехотя сдвигается, пряжка оглушительно громко звенит и выскакивает, расстёгиваясь наконец; сползает молния на ширинке. Быстрый взгляд вниз вызывает ещё одну ухмылку, когда Кэйа видит небольшое тёмное пятно на чужих трусах. Тыкает пальцем, проводит вдоль всего ствола, а затем вверх и снова вниз — Дилюк шипит сквозь сжатые зубы, ёрзает, пытаясь получить ещё одно касание. Жадный — он такой тактильно жадный.       Но у Кэйи демоны в голове танцуют, выжигая остатки здравого смысла, всё ещё вопящего остановиться — о, нет, он согласен вылететь к собачьей матери из университета, но не пойдёт на попятную. Оставляет новый поцелуй на чужих губах — Дилюк тянется за ещё одним. Кэйа, хрипло посмеявшись, мажет губами по скуле и спускается ниже, снова кусая раскрасневшуюся шею. Короткий чмок под ключицей, на груди, на животе с этими треклятыми кубиками — чужая дрожь. Пол под коленями неприятно твёрдый; Кэйа устраивается поудобнее, дождавшись, пока Дилюк приподнимется, заглянет вниз — в его потемневших глазах плещется удивление и жгучий интерес.       Удерживая зрительный контакт, Кэйа пластично прогибается в спине, трётся щекой о дёрнувшийся на ласку член, играется, дразнит сильнее. Не спешит и не торопится, будто у них есть всё время в мире, а за пределами этого кабинета нет совершенно ничего, кроме глухой чёрной пустоты. Нарочито медленно берётся за резинку, тянет вниз. Дилюк приподнимает бёдра, помогая стянуть с себя одежду — и сразу же громко выдыхает от чувства свободы. Кэйа — одна ухмылка за другой — проводит языком от самого основания, ведёт вверх, оставляя прохладную слюну; облизывает головку, не без удовольствия замечая, как Дилюк закрывает ладонью себе рот, стараясь не проронить ни одного громкого звука. Но они, уже пусть и чуть приглушённые, так и рвутся из его глотки, восхитительно прокатываясь гулким эхом, бьющим по голове. Кэйа не спешит, посасывает, сжав свой член через грубую джинсу, оттягивая.       Он берёт в рот глубже, ощущая приятную тяжесть на языке. Тихо ведёт головой сначала вниз, а затем вверх, повторяет, придерживая чужой ствол ладонью, соскальзывая специально ниже, проводя подушечками пальцев по поджимающимся яйцам. Длинная чёлка, достающая до острых скул, лезет в глаза, мешается — стоит только потянуться к своим волосам, как его опережает сам Дилюк, несильно сжимая пряди в своей ладони. Нетерпеливо толкается глубже в тесноту горячего рта, до одури приятно его охватывающего. Сопротивления нет; Кэйа насаживается сильнее, ощущая, как головка проезжается по нёбу, доставая почти до горла, — Дилюк тихо скулит.       — Что, даже рвотного рефлекса нет? — тяжело дыша, задаёт вопрос.       Кэйа громко причмокивает. Ухмыляется, скалясь:       — А ты проверь, — большим пальцем проходит по своим покрасневшим губам, а голос хриплый до совсем кружащейся головы — свободное падение; до тёмных кругов, расплывающихся перед глазами.       Дилюк тянется, словно совсем околдованный. Сменяет его руку своей, оглаживает мягкими подушечками чуть припухшие губы, оттягивает, проникая в плен рта, а Кэйа принимает новый вызов, начав посасывать палец. Глаза совсем шально блестят, там — искры взрывающихся звёзд. Но у Дилюка — необъятная бездна, затягивающая чёрной дырой, космическая пустота. Тяжело сглотнув, он пару раз шлёпает членом по чужим губам, пропуская момент, когда Кэйа высовывает язык, а затем повторяет всё то же самое сам, позволяя взять себя за волосы, насадить грубо до выступившей влаги в уголках глаз.       Если бы все пары по международной экономике проводились так, то Кэйа ходил бы на них с огромнейшим удовольствием, не пропуская ни одну. Даже соглашаясь сносить стервозный — мудачье-сучий — преподавательский характер.       Дилюк задирает голову; кадык нервно дёргается, а изо рта — новый стон, плавно перетекающий в шипение сквозь крепко сжатые зубы. Взрывается, разлетаясь на плавящиеся кометы; прикусывает ребро своей ладони, пытаясь удержать в голове мысль быть тише. Ему до одурительного хорошо — и Дилюк так ярко чувствует, как чужой язык дразнит, скользит по всей длине; как Кэйа смакует, пошло причмокивает и пропускает член в расслабленное горло. Дилюк смотрит — как у Кэйи подрагивает чёрная смоль ресниц, как из-под ворота футболки торчат острые крылья ключиц, которые до невозможного хочется поцеловать и оставить яркий след; всегда хотелось.       Челюсть начинает поднывать от усталости, из уголка рта паутинкой тянется слюна. Он глухо стонет, позволяя вибрации, пошедшей из горла, слабо прокатиться по всему крепко стоящему стволу. Втягивает щёки, выпускает с хлюпаньем, находя ртом вновь. Лёгкие приятно жжёт от нехватки кислорода, по взмокшей спине скатывается крупная капля пота — в маленькой аудитории невыносимо душно. Кэйа вылизывает круговыми движениями головку, щекочет невзначай кончиком языка. Прикрывает глаза, старательно заглатывая полностью, упиваясь доносящимися сверху вздохами. Он ускоряет темп и убирает руки, положив их на бедренные косточки, позволяя начать быстро трахать себя в рот; царапает короткими ногтями. У срывающегося Дилюка по телу мчится дрожь — слегка тянет за волосы, но Кэйа мычит, протестует, ускоряясь. Резко насаживается до самой глотки — чуть давится от резкости движения и громко стонет, посылая ещё одну волну вибрации. Кэйа чувствует, как Дилюк сжимается, пытается оттолкнуть, но уверенно отмахивается от его рук, начавших слабо давить в плечо.       Загнанный рык и пульсация — во рту разливается терпкий солоноватый вкус. Кэйа разлепляет глаза, медленно поднимая взгляд наверх. Выпускает член изо рта, напоследок широко лизнув головку, но Дилюк успевает заметить следы своей спермы на чужом языке и почти скулит, окончательно поплыв, не чувствуя своё обмякающее тело. Перед глазами пляшут разноцветные огни, сливаются друг с другом, заставляют коротко вздрагивать и задыхаться.       Кэйа продолжает сидеть на коленях, ухмыляется голодно-голодно, но добыча — не он, добыча — Дилюк, у которого тело ватное, непослушное, словно отравленное ядом.       Он демонстративно громко сглатывает и медленно вытягивается во весь рост. Затёкшие колени отзываются мелкими колющими иголками, но Дилюк, распластанный на своём же столе, того стоит — смытая спесь, приоткрытый рот в тяжёлом дыхании, плывущий взгляд и мягкость совсем податливого тела. Кэйа помогает ему перевернуться, лечь крепкой грудью на жалобно скрипнувшую столешницу, оттопыривает чужую задницу и вжимаясь в неё. Тело резко пробирает до самых костей. Приятно, приторно, сладко; ещё. Пальцы не слушаются, путаются в пуговице на джинсах, со второго раза цепляют крошечную молнию, потянув вниз. Штаны вместе с нижним бельём соскальзывают к щиколоткам. Кэйа гортанно стонет, проводя ладонью по своему члену вверх-вниз, а затем наконец смотрит на молочные половинки — и, не удерживаясь, наклоняется и кусает, оставляя алеющий след от своих зубов под слабый вскрик Дилюка, будто бы специально прогнувшегося в пояснице сильнее.       Ладони сжимают упругие ягодицы, разводят в стороны — Кэйа вжимается между, глухо стонет, не сдержавшись. Он наклоняется, почти ложится на Дилюка сверху, оставляя короткий поцелуй на щеке, жарко дышит в ухо.       — Сожми бёдра крепче, профессор, — говорит тихо, прикусывая чувствительную мочку уха, а Дилюк под ним вздрагивает ещё раз — и поворачивает голову набок, ложится на свой локоть, пока другой рукой держится за скрипящий от веса стол.       Кэйа выпрямляется сзади, смотрит вниз, млея от вида, втягивает щёки. Оглаживает руками поясницу с двумя ямочками и звонко шлёпает по ягодице, смяв её в ладони сразу после, пока размазывает по своему члену слюну — не смазка, но лучше, чем совсем ничего, — и толкается между крепких бёдер на пробу, задыхаясь от приятной тесноты. Держа за поясницу, прижимает Дилюка к себе плотнее. Дрожь — ком заострившихся нервов и разорванных в клочья чувств, — электрическим зарядом несётся вниз по позвоночнику, пробирая каждую кость, каждый нерв. Оседает сожжённой пылью внизу живота, пульсируя-пульсируя-пульсируя. Кэйа певуче напевает себе под нос незатейливую мелодию, немного надавливает Дилюку на спину, чтобы тот прогнулся и застыл, но из-за этого послушания перед глазами встаёт пляс чёрных мушек.       — Альберих, чёрт тебя дери... — сорвано сипит Дилюк, вздрагивая от каждого движения.       — Неправильный ответ, профессор. Это чёрт дерёт тебя.       За закрытой дверью слышится студенческий гомон, возвращающий с небес на землю, но Кэйа просто не может отказать себе в удовольствии любоваться. Качнув головой и сдувая непослушную чёлку, растрёпанную с утра, вновь кладёт обе руки на чужую талию. Он начинает быстро толкаться, притягивает к себе ближе разомлевшее в послеоргазменной неге тело — слегка вздрагивающее, стоит проехаться своим членом по его; скользит между сильнее, размашистее, шлёпаясь о ягодицы.       Позволив тихому стону выскользнуть изо рта, Кэйа изливается Дилюку на спину, словно в замедленной съёмке наблюдая, как по прямому позвоночнику стекают белёсые капли, сползая на поясницу. Он оставляет на чужих ягодицах ещё один шлепок, потянувшись к кинутому рядом рюкзаку за влажными салфетками; бережно вытирает каждый след и складывает белые тряпичные комки на край стола.       Приятная сладость окутывает всё тело, велит лечь рядом и уткнуться носом в медь чужих волос, переводя дыхание — успокаивая. Он не отказывает себе в ещё одном удовольствии; насыщенный цитрус с табачными нотами, какие оседают после выкуренных сигарет, проникает в разрывающиеся лёгкие. Кэйа соскальзывает к шее, оставляя полный взявшейся из глубины самого сердца нежности поцелуй, чувственный-чувственный. Ведёт носом дальше, вновь возвращается к плечу, с которого напрочь съезжает белая рубашка; поцелуями соединяет рассыпанные по бледной спине родинки — точки созвездий. Размешанная терпкость взмокшей кожи незатейливо забивается в нос. Кэйа аккуратно прихватывает чужой подбородок пальцами, веля повернуть голову к нему, чтобы сразу после прижаться к искусанным губам своими.       Дилюк под ним шевелится совсем лениво и неохотно, тягуче отвечает, бесконечно задыхаясь. Хочет обернуться и посмотреть, когда Кэйа медленно отстраняется, но будто бы одёргивает себя в последний момент, отводя взгляд. Чужой вес медленно исчезает со спины, больше не прижимая так одурительно возбуждающе к столу — по позвоночнику проносится струя холода, — но одаривая ещё одним касанием пальцев напоследок перед тем, как зашуршать одеждой, помогая в первую очередь одеться самому Дилюку.       Кэйа, застёгивая джинсы, с огромным сожалением смотрит за тем, как молочная упругость исчезает под чёрной классикой помятых брюк. Как звякает пряжка, затягиваясь, как широкий кожаный ремень входит в шлёвки, а пуговицы на рубашке спешно пытаются застегнуться. У Дилюка пальцы дрожат неимоверно — мажет и путается в петлях, вызывая у Кэйи почти сорвавшийся с губ смешок над такой милой неуклюжестью. Он протягивает свои руки, ватными пальцами медленно продевая каждую крошечную белую пуговку сквозь её петлю, нарочно коснувшись прячущегося под одеждой живота, и, дойдя до конца, поправляет белый воротничок, разглаживая.       Между ними искрит чудовищно, разлетается в разные стороны.       Дилюк неловко прочищает горло, вновь хмуря брови и придавая себе обычное строго-отрешённое выражение лица. Будто пять минут назад это не они трахались на этом самом столе и не он, Дилюк, так откровенно выпячивал свою задницу.       — Ну что, профессор, — шутливо тянет довольный собой Кэйа, — поставите наконец оценочку? Разве я не хорошо потрудился?       Дилюк громко хмыкает. Бросает новый вызов, выгибает вопросительно бровь, и, вальяжно поправив свою всё равно смятую одежду, пребывающую в необычном для его педантичности виде, вяло ворочает языком.       — Альберих, — медленно тянет он, сощуриваясь, — на пересдачу.       Кэйа несколько раз глупо моргает. Смотрит с вновь приклеенной улыбкой, обещающей уже не столько желание зацеловать человека перед собой, сколько прикончить на месте — в суде стопроцентно оправдают.       Дилюк тянется за ярким стикером с плохой клейкой лентой сверху, выводя своим размашистым почерком ряд букв, сплетённых с несколькими цифрами. Прокашлявшись в кулак, он протягивает Кэйе. Бумажка с нечаянно загнутым уголком шуршит в пальцах, вынуждая ещё несколько раз моргнуть, а только потом наконец опустить взгляд на короткую запись, сделанную чёрными шариковыми чернилами.       — Ваша следующая пересдача будет по указанному адресу, — хрипло комментирует Дилюк. Ещё раз пригладив растрёпанные волосы, он, схватив лежащие на столе салфетки, кидает их в мусорное ведро, а после направляется к двери, ведущей прочь из совсем ставшей душной аудитории. — Не опаздывайте.       «Пустите, я сначала ему отсосу, а затем придушу» — третье, что говорит Кэйа.

5.

      Нелепо высунув кончик языка, Кэйа с ювелирной точностью приклеивает фотографию к чёрному футляру из-под очков, позволяющему держать снимок на весу. Для того, чтобы фотобумага не просвечивала, докладывает сверху несколько ластиков, идеально заполняющих оставшуюся пустоту пространства. Маленькая веб-камера, подключённая к ноутбуку, неподвижно стоит прямо рядом с матовым тачпадом, на котором как всегда остаются отпечатки пальцев. Перепроверив все настройки и то, что изображение будет проходить именно через новую аппаратуру, а не через родную камеру, Кэйа кликает мышкой, развёртывая окно активной конференции обратно на весь экран. Значок микрофона горит перечёркнутой линией; он любуется хитро проделанной работой. В кадре виден и кожаный диван позади, и сам Кэйа — немного, конечно, кривовато, но на это запросто можно списать неровно стоящий компьютер.       Пандемия успевает подкрасться совсем незаметно, стремительно охватив весь земной шар. По новостям неустанно транслируются печальные цифры вновь подхвативших новый вирус. Из каждой щели лезут напоминания носить маску, вакцинироваться и без срочной необходимости не покидать пределы родных стен. Университет — и их в том числе — переходит в щадящий режим дистанционного обучения, что, должен признаться Кэйа, оказывается значительно проще. Во всяком случае, можно попросить Барбару отметить его присутствующим или подать голос самому в начале занятия, а затем, выключив и камеру, и микрофон, упасть спать дальше, поставив будильник за минут пятнадцать до конца.       Сквозь плотно закрытые шторы пробивается жаркое майское солнце, оставляющее на нескольких растениях некрасивые ожоги.       Дилюк всё же остаётся собой. И, видимо, душнилой по жизни — в этом, разумеется, есть свой шарм и виноградная плантация, ссохшаяся до неповторимой изюминки. Дилюк расслабляться даже в таком формате обучения не позволяет, строго требуя полное присутствие на своих занятиях, а также работающие веб-камеры, чтобы всегда видеть, чем студенты занимаются.       Экран смартфона загорается сначала несколькими новыми уведомлениями из телеграма, а затем из беседы группы на фейсбуке. Последнее Кэйа не читает, просто смахивая мешающие плашки.       tar-tar-taglia: я щас вижу то что вижу?       rozari: Это все видят. С госпожой Фарузан прокатило бы.       tar-tar-taglia: а вы слышали последние слухи       tar-tar-taglia: что у ассистента госпожи Фарузан мутки с парнем-архитектором       rozari: А ты с каких пор слухами интересоваться стал? Разве не Кэйа с Венти их любители?       tar-tar-taglia: люмин протрещала все уши, теперь в курсе вся общага       tar-tar-taglia: кэйа кэйа, авторитетно заявляю что профессор уже точит вилы       rozari: Не вилы, но точит.       Ехидный смех проносится по строгой серой кухне. Пальцы быстро начинают порхать над всплывшей клавиатурой, набирая короткий ответ.       Что-то приходит ещё, но Кэйа уже не смотрит. Устало подперев щёку кулаком, он прикрывает глаза, вслушиваясь в ровный, но чуть хрипловатый голос, без запинки читающий очередную лекцию про международную экономическую интеграцию. Слова и термины пролетают мимо, не задерживаясь в голове, тетради для конспектирования нет и вовсе. Кэйе кажется, что он познаёт наконец тот самый потерянный дзен. Успокоение и внутреннее умиротворение, убаюкиваемое чужим бубнежом.       Он зарывается пальцами в свои волосы, чуть оттягивая чёлку. Мысль принять душ кажется заманчивой, как никогда раньше. Стул тихо скребёт по белой мраморной плитке, отъезжая и позволяя выбраться. Вытянуться неторопливо во весь рост, потянуться. Почувствовать, как тонкая полоска ветра, проникающегося сквозь приоткрытое окно, проносится по обнажённой пояснице, поднимаясь вверх по спине, а затем резко ныряет к животу и оглаживает каждую мышцу.       Ванная комната влечёт приоткрытой дверью в самом конце длинного коридора. Профессорский бубнёж становится громче, шуршат откладываемые бумажки-распечатки. Кэйа заглядывает в гостиную, находя взглядом единственную живую фигуру, так и не заметившую чужое присутствие, но увлечённо стараясь научить своих глупых студентов такой прекрасной и, безусловно, важной дисциплине, как экономика. Белая и выглаженная рубашка, застёгнутая на все пуговицы, соблазнительно скрывает спину, а под воротничком — полоска чёрного галстука, обвивающего шею змеиным кольцом. Хочется хмыкнуть, посмеяться довольно, но Кэйа сдерживается из последних сил, скользнув взглядом ниже — на упругие ягодицы, так идеально-идеально ложащиеся каждый раз в его руки, и скрытые лишь тонкой тканью чёрных трусов. Ладони начинают фантомно зудеть от острого желания снова смять.       Знали бы все, в каком именно виде Дилюк проводит свои пары.       А ведь можно аккуратно пробраться вглубь комнаты, незаметно для остальных скользнуть под стол, и-       Кэйа делает глубокий вдох, медленно опустошая лёгкие в попытке успокоить самого себя. Наверное, останавливает только вероятность полететь в окно прямо с пятнадцатого этажа высотки после.       Если бы все пары по экономике проходили так, а сессионные пересдачи сдавались не в стенах родного университета и душных аудиториях, насквозь пропахших отчаянием и страхом за своё будущее, а на дому — Кэйа не стал бы жаловаться. Он всеми руками — и не только руками — «за». Дилюку стоило ещё осенью не морочить никому голову, разыгрывая театр одного актёра, а поставить сразу перед фактом — и сколько бы лишних нервов это сэкономило. Несмотря на все события, сложившиеся в его пользу, Кэйе упорно кажется, что у него в волосах есть полоска-другая седины.       Перед глазами проносятся бесчисленные поцелуи — от быстрых и по-звериному страстных до медленных и неторопливых, тающих на губах только выпавшим снегом. Крепкие объятия и пальцы, перебирающие длинные медные волосы — расчёсывая непослушные и пушистые пряди по утрам, пока Дилюк собирается на работу и проверяет все свои бумажки в кожаном портфеле. Чувственные чмоки в плечо, стоит только зайти на кухню и увидеть его, готовящего завтрак на двоих. У Дилюка в глазах — вяжущая карамель, а Кэйа ужасно любит всё сладкое и приторное. Под его собственными рёбрами — необъятно большой тёплый ком, растущий день ото дня, поглощающий.       И, конечно, душу греет небольшое знание о том, что Дилюк всё же сохранил те-самые-нюдсы, которые Кэйа отправил по нелепейшей случайности.       Может быть, жизнь вовсе не такая плохая, какой казалась столько месяцев. Однажды январским вечером Аякс сказал: «если хочешь доказать, что у тебя есть яйца, то придётся их показать». Кэйа, видимо, воспринял совет друга слишком буквально, так и поступив, но на результаты никто не жалуется — ни он сам, ни профессор.       Дилюк, к счастью, уходит из преподавательского состава после окончания этого учебного года, отправляясь работать в крупную фирму — до конца остаётся всего ничего. Календарь говорит, что сейчас уже двадцатые числа, значит, скоро июнь и последняя сессия, где экзаменов — воз и маленькая тележка. Кэйа лишь надеется, что с экономикой проблем больше не возникнет. Он готов сдавать всю эту экономическую дурь в индивидуальном порядке столько, сколько Дилюку заблагорассудится.       Кэйа не был бы самим собой, если бы не хотел всё же сделать что-нибудь... что-нибудь. Войну он, конечно, выиграл — и непомерно этим горд, но совершать маленькие и безобидные подлянки, возмещая свои отмершие от стресса нервные клетки, не перестаёт по сей день, выбирая для этого самые неожиданные моменты. Хитрая ухмылка сама собой наползает на лицо, а смешки продолжают тихо рваться из груди. Полураздетый Дилюк продолжает вести лекцию, будто это не у него сейчас один из самых особенных студентов нагло прикрывается распечатанной на цветном принтере Розарии фотографией, имитируя своё полное присутствие на очередной жизненно важной паре.       Зачесав спадающую на лицо чёлку назад, Кэйа вальяжно выплывает из-за дверного косяка. Он нарочито медленно мелькает перед объективом чужой камеры, охватывающей не только часть светло-кофейной гостиной, самого Дилюка, но и кусок коридора. Скрывшись за дверью в ванную комнату, Кэйа тихо поворачивает ручку. Сердце шумно бьётся в груди от проделанной шалости; он наконец позволяет себе тихо рассмеяться в голос, видя почти наяву недовольное лицо Дилюка после того, как пара закончится и они вновь останутся наедине. Смартфон, кинутый в карман чёрных спортивок — чужих, — начинает усиленно вибрировать, посылая по бедру покусывающие волны.       Толкнувшись языком в щёку, Кэйа посмеивается сильнее — совсем ехидно-ехидно, мстительно, довольно. С катастрофами, в конце концов, принято бороться всеми доступными методами, а если таковых не остаётся — изобретать новые, способные подавить бушующее стихийное бедствие. Одна проблема: у любой катастрофы есть всегда то самое «после». Увы, Кэйю эти последствия полностью устраивают — он бескрайне счастлив обрести свой покой в невероятно ворчливом человеке. Может быть, все потраченные нервы, павшие смертью самых храбрых воинов во время жестокой и по-настоящему кровопролитной войны, того стоят.       Аякс пишет, что он знал.       Розария отправляет видео с крупным раком, который, подёргивая усиками, вползает на гору, будто любуясь закатным солнцем. А затем шевелит клешнями и громко свистит.       В чате группы Эмбер говорит Беннету, что он проиграл спор и теперь должен ей обед.