Я был неправ.

— Ым!.. С глухим хлопком Лёня обнажённой спиной упал на мягкие простыни, смявшиеся под его весом и обдавшие прохладой. Тонкие, приоткрытые губы, изумлённые зелёные глаза, разметавшиеся по постели светлые взлохмаченные волосы — картина, несомненно, для Володи непривычная, а оттого невероятно подкупающая, манящая. Где-то — то ли в груди, то ли на задворках сознания — взметнулось желание покрыть лицо, обычно такое хмурое, нежными, настойчивыми поцелуями. Склонившись к Хабаровску, Приморский опалил горячим дыханием кончик носа любимого, но целовать не стал. Лишь, едва заметно сведя брови к переносице, требовательно заглянул тому в глаза. Мотнув головой и тихо ругнувшись, Лёня упёрся локтями в кровать и начал приподниматься, но Володя, сидящий у того на бёдрах, упрямо надавил ему на плечи, без слов требуя лечь обратно. — Да чё тебе надо-то? — сурово зыркнув на мальчишку, Амурский, будучи сильнее, его действиям не поддался. Только вот Вова и впрямь серьёзным выглядел: губы, обычно в лучезарной улыбке обнажающие ряд аккуратных зубов, сейчас были сжаты в тонкую полоску, а где-то в глубине бездонных, бирюзовых глаз плескались беспокойство и обида. — Тебе обязательно вести себя так? Голос — тихий, сквозь который слышались подступающие к горлу слёзы — болью отозвался в сердце. Сделав глоток воздуха, словно через какое-то болезненное препятствие в груди прошедший, Лёня пальцами до белеющих костяшек сжал простыни. Где-то в глубине души мелькало осознание того, что он неправ, но глупая гордость и упрямство это чувство душили, не позволяя признаться даже самому себе. Возможно, ему правда не следовало вести себя так грубо, не следовало хамить тем азиатским объёбкам, когда они с Володей разговаривали, но ведь Вова его, только его, а они к нему руки тянут. И ладно сами-то они, хотя и это до зубовного скрежета Амурского доводит, но ведь и Приморский охотно с ними на контакт идёт. Да как же так-то? Ярая смесь из растерянности, ревности и упрямства тяжёлым спутанным комком в сердце у Лёни осела ещё давно, только поговорить об этом он нужным не считал; ровно так же, как и признаваться в чувствах напрямую. Володя-то понимал всё, знал, что Лёня любит, но и пределы терпения имел. И именно в этот день, особый, важный, всё наперекосяк пошло. Тяжело вздохнув, Приморский прикрыл глаза и опустил голову. Ответа от Амурского он не услышал, да и, если честно, не хотелось уже разговаривать. Друг его гордый очень, до глупого гордый и упрямый, а потому неправоту собственную наверняка даже косвенно не признает. В какой-то момент стало обидно до такой степени, что слёзы, которые и без того не желали внутри сидеть, покатились по щекам, а с напряжённых губ сорвался тихий «хнык». Резво спрыгнув с Лёни, Володя развернулся к нему спиной, но, не успев слезть с кровати, оказался в цепких объятиях. Обхватив Приморского поперёк живота, Лёня с каждым подрагиванием, казалось, только крепче его к себе прижимает — но снова, снова молчит, ничего не произносит, только пыхтит злобно, губами к Вовиному плечу прижавшись. Не любил он, когда Володя плакал, а если уж это из-за него происходило, то совсем терялся. Обидчика Вовы Лёня бы никогда не пожалел, но если он сам им является — что тогда? Им обоим разговоров не хватало. Оба знали, только Володя нерешительные попытки если и предпринимал, то Амурский это считал неважным. А сейчас обиженный на него, хрупкий, плачущий мальчишка, пусть буквально перед ним и находился, а всё равно словно где-то далеко был. — Я… Ты меня… Ну вот опять. Язык словно к нёбу прилип, а слова, вроде такие обычные, всё равно никак произнестись не хотели. Вова-то и успокоиться уже успел, только всхлипывал, но в груди каждая слезинка гулко отзывалась, словно на свежую рану капала. Он не отстранялся — за долгие совместные годы к прикосновениям Амурского привык, считал их естественными, как дыхание, — но и не льнул ближе, как делал обычно, с улыбкой и ласковыми ямочками на щеках, счастливо жмуря глаза. С трудом расцепив руки, которые Володю чуть ли не изо всех сил к себе прижимали, Лёня отодвинулся немного и, опустив взгляд, наконец перешагнул через себя, грубо выпаливая: — Ну прости ты меня, блять, я не!.. Непра… А дальше не шло. Стиснув зубы, он глаза поднять так и не решился, только Вова уже развернулся к нему. Тёмные длинные, но влажные от слёз ресницы широко распахнулись, а уголки губ всё-таки тронула нерешительная улыбка. Обвив руками шею Амурского, мальчик кротко прижался к нему, голову на тонкое плечо с выпирающей ключицей укладывая, и, кажется, действительно почувствовал себя счастливым. Он признал, что виноват. Этого достаточно, правда достаточно. Сам Лёня не понимал, что чувствует. Бешеный пульс стучал в висках, раскалённым металлическим обручем сдавливая голову и порождая жаркие лихорадочные мысли, а неспокойное сердце грозило проломить грудную клетку. Никак слова в голове в предложения складываться не хотели, он был растерян, не знал, что делать дальше. Только привычка всё равно своё взяла: вновь обхватив руками Приморского, но сильнее, крепче, Лёня сначала на спину упал, а потом резко на бок перекатился, ложась на Володю сверху. В лицо он ему не смотрел — слишком своими же словами шокирован был, даже, пожалуй, стыдился, поэтому в ложбинку между ключиц тому уткнулся. Вова же, казалось бы, о совсем недавней обиде забыл. Перебирая белёсые прядки на затылке парня, он нежно, почти невесомо очертил на спине того понятный только ему самому узор, и, внезапно хихикнув, с некоторой горечью прошептал: — С четырнадцатым февраля тебя…