Ещё один день

Спросонья Сатору жмурится — солнце приятно греет щеки, но ужасно слепит. Вот бы ненадолго убавить яркость вселенского светила. Эх, мир так необъятен и прекрасен, но чудесные глазки Сатору готовы смотреть на него лишь сквозь темные стекла очков. Ну и ладно. Такова плата за звание сильнейшего. Сатору сонно отворачивается от окна, обнимает подушку рядом с собой и втягивает носом ее аромат. Ананас и гвоздика. Да, то самое сочетание, ради которого есть смысл вставать с постели каждое утро. Так пахнет Гето. Предательская штора упрямо норовит куда-то сбежать от летнего сквозняка, и теперь солнце мажет теплом по затылку, задорным бликом прыгает на дверь. Преследует. Сатору лениво улыбается и прикрывает глаза. Вслушивается в болтовню птиц за окном, в отдаленный шум самолета высоко в небе. Гладит подушку, словно ближе нее ничего не существует. А потом зевает так, что щелкает челюсть, и мысленно усмехается. К тридцати годам начал разваливаться. Вот тебе и сильнейший маг. Смех да и только. — Доброе утро, Сатору. Тот снова щурится от ослепительного солнца, но кое-как фокусирует зрение. Гето стоит, подперев плечом дверной косяк, и суёт в рот десертную ложку. Он улыбается мягко, обезоруживающе, и в сознании мелькает мысль, что вовсе не гвоздика с ананасом дают Сатору силы прожить еще один день. А эта улыбка. Этот человек. — Доброе, Сугуру. Он отрывает себя от стены и подходит ближе — бесшумно, словно ступает по воздуху. Каждое его движение — изысканный танец, от которого не оторвать взгляд. Одеяло шуршит, когда Гето садится на край кровати, и Сатору чувствует его присутствие кожей, как наэлектризованные молекулы кислорода. Словно между ними двумя незримая связь, которой подвластна даже пустота. Гето вынимает ложку изо рта и, причмокивая, с аппетитом рассасывает густой сладкий мёд. Он со студенческих времен будит Сатору его любимыми сладостями. И Сатору готов наслаждаться этим целый век. — У меня странное чувство, — задумчиво говорит Сатору, растирая глаза ото сна, — что я не видел тебя кучу лет. Он ведет взглядом по распущенным гладким волосам, по рельефной линии плеч, от локтя до кончиков длинных пальцев, и снова прикрывает глаза, когда эти пальцы невесомо касаются лица, убирают прядь челки. — Не выдумывай. Гето наклоняется и целует почти целомудренно, на его губах та самая сладость, которую Сатору помнит еще с университетской скамьи. Однажды их застукали на заднем дворе техникума, — а нечего было Гето так аппетитно уплетать мороженое, что Сатору не смог сдержаться и полез за сладкими поцелуями посреди сквера. Заигрались и не заметили незваную гостью. Истерика и нравственные замечания Утахиме лишь вызывали негодование и отвлекали. Но уж точно никак не наставляли на так называемый праведный путь. Кто-то недальновидный бы сказал, что всё дело в гормонах. Но уже тогда Сатору размышлял о том, что это нечто другое. Нечто гораздо большее. Безграничное. Заполняющее каждую клетку души без остатка. Вскрой Сатору Годжо, и увидишь, что в любом атоме его тела вплетен другой человек. Сатору ловит кончиком языка сладкий мёд на мягких губах и мычит от удовольствия. Зарывается пальцами в волосы Гето, словно если не удержать, он отстранится и исчезнет. — Завтрак не здесь, а на кухне, — шепчет тот и тихо усмехается, опускаясь чуть ниже, чтобы грудь касалась груди Сатору. Чтобы их сердца тоже были вместе. Гето из них двоих всегда старался казаться сдержаннее, серьезнее и рассудительнее. Не раз открещивался от нелепых чувств, в шутку упрекая Сатору в избыточной любвеобильности. Сатору долго не придавал этому значения, пока однажды не решил проверить: выбрал какое-то идиотское задание в деревушке на другом конце страны и уехал на неделю — сбежал туда якобы под предлогом срочности и жуткой неотложности ради спасения мира. Гето выдержал пять дней. На шестой Сатору встречал его в захолустном аэропорту, выслушивая недовольные причитания про опасное задание высшей сложности, где особый уровень и вот это вот всё. Сатору — официально признанный сильнейший маг — незатейливым жестом поправил солнечные очки и спросил: серьезно? Гето препираться не стал, сдался сразу же, сказал: не смог больше. Когда получилось поймать такси, усесться вдвоем на заднее сидение и незаметно взяться за руки, Сатору откинулся на спинку, прикрыл глаза и понял, что впервые за пять бесконечных дней может нормально дышать. Зависимость? Любовь на грани здравого смысла? Помешательство? Да плевать, как это называется. У них это — одно на двоих, и оно чертовски устраивало обоих. — Ничего не знаю ни про какую кухню, — Сатору обнимает, вынуждает Гето улечься на себя. Ведет большим пальцем по складке на его лбу, очерчивает чёлку и кончик брови. Осторожно касается ресниц, Гето даже не моргает, потому что тоже давно привык. Привык, что время от времени Сатору просто на нем залипает. А Сатору не покидает ощущение, будто он видит Гето в последний раз. Он знает эти линии наизусть, умел бы рисовать, нарисовал бы точную копию с каждой родинкой, шрамом и морщинкой. Но зачем-то день за днем Сатору завороженно пытается запомнить это родное лицо. Словно даже «навсегда» ему недостаточно. Такие нежности не для крутых мужиков, думал Сатору. А когда понял, что рядом с Гето ему элементарно — физически — легче дышать, выкинул дурацкие стереотипы из головы. Даже проклятья способны любить и быть верными. А они двое — всего лишь люди. Самые счастливые в мире. — У тебя сердце не бьется, — смеется Сатору, убирает черную прядь за ухо. Гето улыбается, смотрит в ответ, и его точеное белоснежное лицо покрывает зыбкая тень. — Ну-ка включи обратно. — Не выйдет. Тень становится гуще и с каждой секундой всё больше напоминает сожаление. Гето утыкается носом в щеку и шумно вздыхает. В этом вздохе — дрожь и неслышимый отзвук отчаяния. — Ты чего? Эй. Сатору отрывает Гето от себя и непонимающе таращится не него. Его глаза блестят, как два черных озера, у которых нет и никогда не было дна. Губы подрагивают, роняя горячее, надломленное дыхание. А гладкая складка на лбу темнеет, морщится, превращается в кривой уродливый шрам, небрежно зашитый грязной нитью от виска до виска. — Я давным-давно мертв. Что он несет? Сердце бьет в ребра и на миг застывает. — Сугуру… — Прости меня, Сатору, — Гето снова улыбается, но в этой улыбке лишь горечь и жгучая, надрывная боль. — Я не смог, — он облизывает сухие губы, — не успел создать для нас новый мир. Сатору не моргает, пялится в ответ и спустя два оглушающих удара сердца хочет крикнуть, что тот свихнулся. Но очертания комнаты плывут и растворяются в багровых пятнах, словно на кукольный домик вылили алую краску с мерзотным гнилостным душком. Или несёт не от нее. А от армии окровавленных скелетов, что скребут друг о друга голыми костями в попытках дотянуться до заточенного. Они цепляют брюки, изорванный пиджак, царапают туфли. Нет. Не может быть. Сатору садится рывком, сдергивает с глаз повязку. Алый вокруг становится ядовитым, багряным. Кровь, как хорошо вываренный мясной бульон, густо булькает под ногами безжизненной армии. Скрежет догнивающих истертых челюстей глушит. Он — везде. Он — глас Тюремного царства, в котором нет и никогда не было солнечного утра. И Гето тоже никогда не было. Сатору зло отталкивает от себя костлявые руки. Реальность наживую вырывает из сердца несбывшиеся упущенные мечты, безжалостно бросает их на угли, и Сатору остаётся лишь беспомощно наблюдать, как истлевает то, дороже чего не было за всю жизнь. Каждое совместное утро, его смех, его прикосновения. Прожитые вместе годы, сожженные завтраки, побежденные проклятия, спасённые невинные и радость, поделенная на двоих. Ничего этого никогда не было. Все его мечты — прах. Сатору один. Был и будет. Вечность. Он закусывает губы, не обращая внимания на раздирающую боль в незаживающих на них ранах. Ему не больно. Кажется, уже давно не больно. Он жмурится напряженно, пытаясь сдержать подступающий к горлу ком. Тот душит, но Сатору не может позволить ему вырваться наружу. Стискивает зубы и силится его проглотить. Еще и еще. Еще. И еще. Не выходит. Он сжимает кулаки и не может вдохнуть. Не может открыть глаза. Не хочет видеть истину. Всё безоблачное счастливое будущее — иллюзия, изощренная пытка Тюремного царства, в котором он заключён почти четыреста лет. Надеяться на освобождение давно нет смысла. Если его до сих пор не спасли, значит Итадори и остальные мертвы. А освободиться из заточения без чужой помощи можно только одним способом — покончить с жизнью. Но… Но тогда он больше не окажется там, в мягкой постели солнечным летним утром. Не почувствует аромат ананаса и гвоздики. Не коснется теплой спины, не проведет ладонью по гладким длинным волосам. Он больше никогда не увидит улыбку Гето. На ребра давит, словно бесконечность всего клана Годжо, заточенная в бильярдный шар, свалилась на грудь. Сатору тошнит — почти рвёт, — он пытается вдохнуть, но лишь бессильно хватает ртом тяжелый затхлый воздух, тот дерёт глотку, будто кислота. Кашель снова подводит к горлу тошноту. Сатору отплевывается, вытирает дрожащими руками слюну и кровь с израненных губ и ждет, когда звон в ушах отступит. Здесь кругом — клацанье зубов и ежедневная пытка уничтоженной мечтой, от которой не хочется просыпаться. А в той — настоящей жизни — у него больше нет никого. Сатору чувствует неприятное покалывание в глазах и опускает взгляд. По щеке мажет горячая капля. Может, остаться здесь еще на один день?..