Тебе - мое вино, моя душа

Когда машина останавливается, Сееле с досадой бьет по рулю ладонью и щурится, бросая быстрый взгляд на зеркало заднего вида. — Приехали. — Расслабься, — советует Броня, обмахиваясь рекламным буклетом. Несмотря на работающий кондиционер, по температуре салон похож на солнечный пляж в разгар дня, и выжигающее глаза через лобовое стекло солнце абсолютно не планирует их жалеть. — Сейчас уже ничего не поделаешь. Здесь в это время всегда пробки, я же говорила свернуть на объездную. — А я не свернула. — А ты не свернула. На самом деле, она не просто не свернула — еще и разворчалась, как старая бабка, но это Броня предусмотрительно придерживает под языком. — Вообще не круто, — вздыхает Сееле, безмолвно признавая свой косяк, и откидывается на спинку кресла. Ряд машин перед ними настолько длинный, что не видно даже начала. — Может, ютуб врубить пока? Броня прослеживает долгим взглядом линию ее взмокшей под волосами шеи, задерживается на покрывающей предплечье татуировке, спускается к оголенному животу — на мгновение становится любопытно, нагревается ли шарик пирсинга под солнцем. Ее девушка — чертово искусство. Не то, что показывают в музеях, нет — уличное: яркое, небрежное, несдержанное как мысль. Она обожает это. Действительно обожает. — Что ты делаешь? – голос Сееле непривычно тихий, когда Броня, долго и тщательно обработав руки салфетками, кладет ладонь ей прямо над поясом шорт. Идея рождается слишком быстро. — Ничего, — отвечает она мягко, поддевая пальцами собачку молнии. — Просто приятно использую время. Опусти спинку немного назад, пожалуйста. Тело Сееле напряжено — она наблюдает, но не отталкивает. Где-то неподалеку возмущенно гудит клаксоном нетерпеливый водитель, и одновременно с ним Сееле приподнимает бедра, чтобы Броня могла спустить с них шорты, слишком короткие для этого слова. — Тебя заводит делать подобное в общественных местах? — поддразнивает она. Броня отвечает жадным поцелуем — и у Сееле больше не остается желания говорить. Ее кожа теплая и гладкая; Броня ведет по ней пальцами, рисует узоры, задыхаясь от нежности. Мое, все мое — на бедре у Сееле тоже татуировка, и ее хочется обвести языком с ощущением, как дрожат сверху зарывающиеся в волосы пальцы, и она обещает безмолвно сделать это, когда окажутся дома. Например, в душе — следовать за водой, придерживая за бедра. А сейчас — по-другому. Более торопливо, более грубо — но в этой грубости есть свой особенный шарм. Молчаливое действие — немой диалог, сопровождающийся взглядами. Она смотрит вперед, на горизонт и багажник машины спереди, пока находит край белья. Сееле издает сдавленный звук, раздвигает ноги шире — ее лицо наверняка залито румянцем, губы приоткрыты, и вся она — грех. Быть причиной ее жара — лучший комплимент, который ей могли бы преподнести. — Черт, — шепчет Сееле, такая открытая и уже влажная для нее, — черт, ты… Броня не отвечает — размазывает ее влагу по складкам, касаясь клитора мягкими круговыми движениями, разводит половые губы одновременно с долгим шумным выдохом Сееле. Хочется проглотить этот звук, разделить с ней дыхание, но затонированы лишь боковые стекла — спереди их все еще прекрасно видно любому, кто пожелает обернуться, но разве этот кто-то может подумать, глядя на ее бесстрастное лицо, что пальцами она доставляет сидящей рядом девушке удовольствие в этот самый момент? Броня закусывает губу, с трудом сдерживая прошившую тело вспышку возбуждения, поворачивает голову, врезая в память полуприкрытые веки Сееле, ее дрожащие ресницы и пересохшие бледные губы, ее нежно-розовые скулы и вздымающуюся грудь — картину, которая никогда не надоест, которую невозможно перестать любить всем сердцем. — Все нормально? — шепчет она, проскальзывая по теплой влаге внутрь одним пальцем. Запястье ноет, но это незначительная плата за сдавленный стон, вырывающийся из чужих губ. — Заткнись и продолжай, — командует Сееле, не открывая глаз, и Броня улыбается криво, отвечая лишь: хорошо — и толкаясь вперед, а затем почти выводя наружу. Живот Сееле напряжен, дрожат в ответ раздвинутые бедра — распахнутые для ее удовольствия створки, — и Броня входит уже двумя пальцами, нестерпимо желающая ее поцеловать, но способная лишь смотреть. Чувствительность Сееле — ее дар и проклятие; Броня вслушивается в ее короткие стоны, череду выдохов, вычленяя отдельные буквы и слова, и чаще всего это ругательства, затем — невнятное выражение ее удовольствия. Ей нравится глубже, грубее — и мокрые пальцы вновь погружаются по костяшки, ощупывая сжимающие внутренние стенки, находят ритм с музыкой ее тихих стонов, пока основание ладони и большой палец потирают область клитора. — Броня… Ох, эоны, Броня… Становится неудобно, когда Сееле начинает ерзать по сиденью — но это также означает, что она близка к пику своего удовольствия, и Броня окончательно перестает ее жалеть: стоны и выдохи превращаются в жалобный вой, перекрывающий заполнившие салон хлюпающие звуки ее истекающего смазкой влагалища, когда движения пальцев в ней ускоряются. — Если бы ты видела, какая ты сейчас красивая, — бормочет Броня, не в силах отвести от нее взгляда. Лоб у Сееле блестит от пота, она цепляется за края сиденья так, что кожа протестующе скрипит, и, с головой поглощенная ощущениями, выглядит почти обезумевшей, — такая замечательная, и только моя. Давай, милая… я дам тебе все, что ты захочешь… Стенки сжимаются, удерживая ее пальцы. Сееле царапает покрытие, цепляется за ее руку, кончая, вся выгнутая и напряженная, и когда она вновь открывает глаза, ее ресницы слипшиеся и влажные, словно она плакала. Броня не знает зрелища прекраснее. — Ты… — сипло начинает Сееле, ахает, когда пальцы выскальзывают из нее, — ты… я… — Очень содержательно. Броня хочет поддразнить ее, но слова застревают в горле, когда Сееле хватает ее за запястье и целует пальцы, слизывая собственные соки. — Ты такая грязная, Броня, — говорит она с усмешкой, качает головой, проводит языком по ладони прямо до запястья. — Бесстыдница. Прямо на виду у всех… — Когда здесь ты, будто меня волнует кто-то еще, — парирует Броня, наслаждаясь тем, как вспыхивает лицо напротив. Сееле щурится — она всегда хорошо ее читала. — Ты… — вновь начинает она, но голос тонет в гудке сзади. — О, проклятье! Я и забыла про пробку… Да заткнитесь там, придурки, я вижу, что нужно ехать! Она торопливо натягивает обратно шорты, не застегивая даже, хватается за руль и давит на педаль под недовольство водителей за ними, а Броня, смеясь, откидывается на сиденье и достает из бардачка салфетки. Сейчас ее не бесит даже солнце.