Ласточка с небес

      Не в стиле Мехмеса было признаваться или признавать собственные чувства перед самим собой вообще. Но, кажется, этот странный парень в его обычную жизнь принципиально не вписывался и не собирался с тех самых пор, как появился за его спиной и бросился обнимать его и… Ну нет, ему определенно показалось тогда, что Ласточка потянулся к его лицу.       В общем, он был странным и делал странными других: тех же Тити и Сяо Вэя, один из которых, похоже, совсем забыл свое место, перемежая издевки издевающимися улыбками, другой же в лоб говорил, что уже пора бы… «Пора бы» что?       Казалось, о неравнодушном отношении императора к «божественному посланнику» знали все даже в самом отдаленном уголке Эбиса (и продавали сомнительные фигурки… которые Чжан Ли ради забавы скупал каждый раз, когда видел). Все, кроме, собственно, Ласточки. Хотя его винить Мехмес не мог: и сам догадался недавно и совсем неожиданно, когда сны вдруг почти зашли… слишком далеко. — А? — сонно разлепив глаза, Чжан Ли уставился на чужие руки, мягко перебиравшие его порядком отросшие волосы, и вмиг проснулся. — …Мими?       Мехмеса как ошпарило от этого обращения (и Чжан Ли прекрасно знал, что реакция на его слова будет именно такой) и от осознания, чем все это время занимался. Он отшатнулся, отвернувшись к стене, и, уже не глядя, влепил воспитательный подзатыльник.       В этом-то и было дело. Рядом с Ласточкой Мехмес совсем позволял себе расслабиться и… прикосновения к нему и его прикосновения не вызывали до боли привычного панического страха. — Извините, Ваше Величество, — Чжан Ли почти отчего-то смеялся, неловко потирая затылок.       И как можно было ругаться на человека с таким… божественным выражением лица? Как можно было верить в других богов, имея собственного под боком? — Ты… Ты всю ночь провел здесь? — Мехмес принял более величественное положение, чтобы скрыть свое смущение, и посмотрел сверху вниз на сидевшего на полу у кровати Чжан Ли. — Разве я мог покинуть Его Величество в таком-то состоянии? — объяснение было так просто и логично, что не требовало большего.       Впрочем, на самом деле достаточно было и этого раздражающего взгляда, каким на него смотрел Ласточка иногда и раньше, но сейчас не сводил совсем. Да, пожалуй, больше всего среди всех его странностей раздражал взгляд, вызывающий неясные до недавних пор чувства в сердце.       Но теперь… теперь Мехмес знал, что это. Это было то, в чем он собирался признаться; то, что, он был уверен, испытывает Ласточка в ответ и что вкладывает в свой взгляд. — Позволите перебинтовать? — этот дурак всю ночь продремал на полу, следя за ним, и все еще беспокоился? Чувство, расплывшееся в груди, стало нагреваться, разливаясь приятным теплом по крови. Мехмес вновь отвернулся, прикрыв лицо рукой, и молчаливым жестом высказал согласие. — Все в порядке? Голова кружится? — Бесят меня эти ублюдочные культисты, — оправдался он; ведь разве можно было сказать, что это все от чувства, от простого взгляда, от осторожной, опасливой нежности, с какой Ласточка прикасался к нему, стараясь лишний раз не тревожить боязнь, не ворошить полупрозрачное прошлое? — Хаха… Вот как, — отозвался Чжан Ли из-за спины, и его рука потянулась к прикроватной тумбе за пиалушкой с, похоже, спиртом и другими своими приспособлениями, в предназначение которых Мехмес не вникал. — Не шевелитесь, пожалуйста, Ваше Величество, здесь нужно аккуратно «прижечь».       В тот же момент что-то прикоснулось к порезу на спине, и Мехмес рефлекторно дернулся. Кто же знал, что это, что бы там этот демонюга в своем демоническом искусстве ни делал, будет действительно чувствоваться как ожог?! Прохладное дуновение легко коснулось раны, и он обернулся. Ласточка с извиняющимся видом дул на пострадавшее место, и, на удивление, это действительно помогало. — Нужно было только эту обработать, больше не буду, только освежу бинты, — пообещал он, и ему просто хотелось верить.       С Ласточкой как будто все было просто. Просто и естественно, правильно, нестрашно. Мехмес чувствовал, что может признаться в любой момент — все так же просто и естественно — и не потеряет ничего из того, что имеет сейчас, наоборот…       Но нет, пока было не время; момент признания, единственный в жизни, должен был быть идеальным, чтобы о нем можно было вспоминать в будущем снова и снова без стыда. Ласточка заслуживал того, чтобы это произошло соответствующим, должным образом.       Случайные прикосновения теплых пальцев запускали волны мурашек по коже, и Мехмес замирал, боясь пошевелиться и выдать себя или разрушить мгновение. К сожалению, Чжан Ли вскоре закончил. Он что-то говорил о планах культистов, а Мехмес отвечал, но, казалось, и не помнил что, сколько бы ни пытался сосредоточиться.       Ласточкино лицо было прекрасно ровным счетом всегда, но было нечто особенное в том, как из-за блеклых занавесок восходящее солнце мягко ложилось на него, подсвечивая черты…       Или когда оно было прикрыто вуалью — его глаза хитро улыбались, когда Ласточка напевал песню на незнакомом, неуловимом языке.       Когда оно было совсем-совсем близко, всего в нескольких сантиметрах, дразнящее и манящее прикоснуться. Но такое далекое, ведь «Его Величество» остался в сотнях километров оттуда, где путешествовали «божественный посланник» и «камень».       Когда оно было обескровлено бледно, блестящее от пота, и ресницы подрагивали, едва не смыкаясь от усталости от дышащей в спину смерти и вообще происходящего. Было больно смотреть на такого Ласточку и на то, что он оставался все так же прекрасен.       Может быть, на смертном одре его лицо не растеряло бы своего света, но Мехмес этого не допустил бы. Разве могло лицо без этой улыбки, этого румянца, этого взгляда и выражения, без жизни — лицо, не содержащее за собой Ласточку, — быть достаточно прекрасно, чтобы разбудить эти страшные чувства, хранившиеся в глубине души до тех пор под тысячей замков?       Разве могло быть это небо настолько же прекрасно без него?       Ласточка лежал рядом, блестящими глазами рассматривая звезды; и по праву, должно быть, тоже родился среди них, иначе как мог он сиять так ярко? Мехмес же, повернувшись на бок, смотрел только на него и на небо, отражавшееся в нем. Было тихо и светло. — Чжан Ли, — одними губами позвал он, еще даже прежде, чем осознал нахлынувший на него порыв. В ночной тишине, нарушаемой лишь песней одиноких цикад где-то вдалеке, его голос звучал невероятно ясно и чисто. — Ваше… — на миг запнувшись, Ласточка кротко улыбнулся, приподняв краешки губ; да, он определенно чувствовал, понимал без слов. — Мими?       Мехмес коротко усмехнулся. Интересно, насколько не вязался его величественный образ правителя с именем маленькой леди-оборванки? Но из этих уст оно звучало слишком правильно, чтобы возразить. — Чжан Ли, я люблю тебя.       Это было так просто, так естественно. Как он и представлял, нет, знал заранее.       Эта фраза не поразила никого из них, она витала в воздухе уже давно, почти уже приобретя физическую форму, и тем не менее что-то в сердце Мехмеса затрепетало, когда он наконец произнес ее вслух.       Рука Ласточки потянулась к его лицу и, спрашивая разрешения, замерла в сантиметре. Мехмес взял ее в свою и прижал к щеке, не отпуская. Чужое тепло распространилось легким румянцем по щекам и… разлилось невероятно спокойным, мерным счастьем по всему телу. Улыбка полутенью замерла на его губах. — Я тоже… — прошептал в губы Чжан Ли, смотря в глаза, налившиеся настоящим золотом. — Я тоже люблю тебя.