Передаренный

День Святого Валентина — самый бесполезный праздник на свете. Самый бесполезный не потому, что вот эти все парочки, от которых хочется блевать радугой, пони и сердечками, светят своими влюбленными рожами на весь мир, а просто. Не из вредности, честно. Просто бесполезный. Ну вот зачем людям отмечать день всех влюбленных, особенно если любовь зачастую бывает чертовски болезненной, невзаимной, уничтожающей, разбивающей сердце? Любовь — это не о сказке, не о красивых романах из книг, а о разводах, ссорах, это об угасании этого самого огонька в душе, об изменах. И что получается мы празднуем? Вот это? Типа, вау! Мы пока еще любим друг друга, а не избиваем сковородками? Да знаете, что Чонгук на этот праздник клал? — Чонгук-оппа, это тебе! Бесит. Ужасно бесит, но Чонгук — булочка вежливая, сорт сдобный, подвид популярный, оттого и приподнимает уголки губ, вымученно улыбаясь, кивает головой, принимая торжественно протянутую шоколадку, бормочет благодарности. А потом устало опускает плечи, разглядывая зажатую в руке сладость. Смешок за спиной плавит похлеще, чем горячая ладонь шоколад. — От тебя прямо-таки за версту счастьем несет. Это Тэхён. Знакомьтесь. Руку лучше не пожимайте, а то вдруг еще заразитесь чем-нибудь? Это вам чистосердечный совет от Чонгука, что еще года два назад по-дурости руку ему все же пожал. До сих пор из сердца вытравить не может. Тэхён, если говорить о нем с общепринятой точки зрения, это просто человек. В меру красивый, в меру добрый, в меру злой, в меру старательный. Всего по чуть-чуть, и получается уже вполне себе неплохой экземпляр. Таких лайкают в инстраграме и любят девочки, мальчики, но не поголовно. Тоже в меру. Тэхён наверное немного серый с небольшим уклоном в какую-то белую сторону. Серо-белая мышка. Добрая, но незаметная, а зубы, извините, как бивни у мамонта. Пронзают насквозь. С точки зрения Чонгука говорить лучше не стоит, потому что рассказ может затянуться страниц на сто. Это, собственно, причина, почему Чонгук о Тэхёне не говорит никогда. Он его держит где-то очень далеко, закрыв ставни ребер, пропихав его в сердечные сосуды, стопорнул работу всего организма, отчего кровь уже не качается — стоит. Стынет, как и весь Чонгук, а его мышка крадется сзади, сыр вынюхивает. А Чонгук даже близко на мышеловку не походит, понимаете? Он, Чонгук, тоже мышка. Тоже бело-серая. Одного поля ягодка. Такие ягодки никогда не сочетаются друг с другом по канонам любого из жанров. Такие, как они, обычно хорошие приятели, лучшие друзья-дебилы, что попадают в передряги, и один из них обязательно — главный герой со своей личной любовной веткой. В их рассказе любовная ветка пока не наклевывается, и это единственная причина, почему Чонгук вообще до сих пор дышит. Он даже не уверен, что не подавится воздухом и не сдохнет, если увидит, как Тэхён радостно — реально радостно — принимает шоколадку от кого-либо, кто не Чонгук. Тэхён и Чонгук растут на одной виноградной грозди, оттого их и не назовешь идеальными кусочками пазла друг друга. Тэхён и Чонгук — это Матроскин и Шарик, это Майк Вазовски и Бу, это Спанч Боб и Патрик, Кот в сапогах и Осел. Какой же, блять, Чонгук осел. Осел, вид: тупой, тот самый, что больше девяноста градусов, развернутый своими катетами нараспашку и весь к Тэхёну, чтобы тот диву дался, пригладил усы, вильнул хвостом, а потом вредно застучал сапогами по мостовой. Потому что Чонгук осел, а Тэхён — кот в сапогах. И они все еще из одного блядского мультика, а между их персонажами даже дружба получается такая себе. У них все получается так себе, даже короткие диалоги. Тэхён вот прислоняется плечом к стене, сложив руки на груди, и расслабленно улыбается, поглядывая на несчастную шоколадку в ладони Чонгука. Последний просто протягивает ее Тэхёну. Ну да. — Бери себе. «Будешь моим валентином?» — звучит отвратительно писклявым голосом, которым еще кричат сасенки на концертах: «Оппа!» — Чего? — темные брови ожидаемо ползут выше. — Ты шоколад мне даришь? — губы окрашивает усмешка. — Передариваю. — Как некультурно, Чон. — Не люблю шоколад. А тебя люблю. Ты у меня два года в венах кровь стопоришь. У меня сосуды лопнут скоро, я весь лопну, меня переполняет, потому что ты не в меру, ты, блять, самый. Самый, и это касается всего, что характеризует тебя. Вредный тоже. Тэхён крутит задумчиво шоколадку в руках, мажет кончиком языка по губам, а Чонгук устало сверлит его взглядом и мечтает просверлить уже наконец. Авось ему полегчает? Высверлит уже его из души, вытолкает через изрешеченные вены. — А я люблю, — «я знаю». — Спасибо за подгон. Иногда полезно быть другом местной знаменитости, — хмыкает, закидывая шоколадку в карман. Местная знаменитость — это сказано так громко, что барабанные перепонки лопаются у Чонгука в ушах, хлещут кровью, он вообще весь ею хлещет и смотрит на свой кошмар наяву как на умалишенного. Вот поэтому День святого валентина не праздник, а полное дерьмо. Потому что Чонгуку не хочется отмечать свою любовь. Ему хочется ее оплакать, поставить ей свечку в церкви, помолиться, чтобы, боже, ну пожалуйста, она уже закончилась. Либо додавила уже, либо оставила в покое. Покой Чонгуку только снится. Покой и Тэхён — это две константы хорошего сна, потому что в иные Чонгук лежит, пялит в потолок и оплакивает свою любовь. Она у него кислая такая, разъедающая, желчная, бурлит в груди, тарахтит сердцем на последнем издыхании, а Тэхён только и делает, что подливает кислоты, яду и присыпает это все сверху обертками съеденных им в день Святого Валентина шоколадок. — Выстрели мне в сердце, — просит Чонгук в шутку те самых два года назад, в тот же самый день у забавно нарядившегося Амуром Тэхёна. Кто ж, блять, знал, что тот возьмет и выстрелит? Не пожалел даже, падла, оттого и Чонгук теперь уже второй год подряд отмечает не день всех влюбленных, а годовщину начавшегося в его жизни пиздеца. И этот пиздец даже имя носит — Тэхён. Благозвучное такое, мягкое, с циничным характером и ироничным взглядом из-под пушистой челки: — Разобьется ведь. Да вот как-то до сих пор на одних ошметках держится, прикинь? Иногда Чонгук думает, что мог бы и эти ошметки задавить одним смачным топом ноги, сказав три простых заветных «Зачем ты выстрелил?», или «Почему ты попал?», или «Ты разбил сердце», или «Я тебя ненавижу». Вариаций много, но все они об одном — любви. Не той, что в книжках, розовая такая, нежная, а о чонгуковской. Мрачной, темной, окутанной лозой и с завядшими розами. Оттого и в признании его нет ни одного слова, даже близко похожего на «любовь». Его мы не оскверняем. Это Чонгук просто неправильный. Страдалец, наверное, а Тэхён долбанный стрелец, хотя по знаку зодиака козерог — бодает отлично. Они учатся вместе два года, и за это время Чонгук успел разве что только разбиться на осколки на дне души Тэхёна, наколоться пузом на его рога и сломать отдавленные копытами стопы. И влюбиться. Окончательно и бесповоротно. Насмерть. — Прыгать с крыши в день Святого Валентина — полный отстой. Они не друзья — одногруппники. Те самые, которые вполне хорошо общаются в стенах вуза, а за пределами забывают о существовании друг друга. Чонгук не. Он иногда, кажется, себя забывает, голову свою, а Тэхёна — никогда. Он его как теорему Пифагора, как таблицу умножения может рассказать в любое время дня и ночи. Вытащите его из могилы, он прохрипит вам Тэхёна на посмертном языке. Оно — его чудовище, личный палач, смерть, приставленная ожидать, когда уже Чонгук сдохнет — подходит со спины, опускает ладошки на плечи, разминает мышцы. Хороший потому что в меру, а у Чонгука от этого с губ срываются блаженные выдохи и закатываются глаза. Пожалуйста, додави ты меня уже, будь так добр. Можно даже чрезмерно. — Пришел отговаривать меня? Тэхён заглядывает ему в глаза сверху вниз, ведет языком по губам — ужасная привычка, а в животе аж скручивается все. — А надо? И так и смотрят. Чонгук тянется к нему, кажется, всем своим телом, всем естеством, душой, сердцем, а Тэхён принимает, чтобы потом передарить, как эти дурацкие шоколадки. Надо ли его отговаривать?  А есть ли смысл? — Я уже не жилец, — хмыкает. Пальцы замирают на плечах, переставая продавливать мышцы, ползут по шее, тонут в черных прядках, мягко оглаживая затылок, а Чонгук проклинает Тэхёна и его тактильность.  Не будь таким.  Или будь, но только со мной. — Что, неужели отвергли? — и темная бровь вопросительно выгибается. Как же хочется истерично засмеяться. — Чему ты так удивлен? — меланхолично. Ветер гуляет в волосах Тэхёна, разбрасывая кудряшки, а глаза медленно ползут к лицу, выхватывают эмоции, чтобы впитать, переварить, передарить. Чонгук устал уже мотаться, каждый раз попадать в его руки, а потом плавиться грустной шоколадкой в чужих. Передареный. — На свете есть люди, которые могут тебе отказать? Смеяться хочется еще больше. — Есть, — хрипло. Ты, например. Ты же весь в меру. В меру дружелюбный, в меру отстраненный. Держишь на расстоянии пушечного выстрела, а стреляешь каждый день. Попадаешь каждый раз. А потом оставляешь раненым лежать на поле, а сам сматываешься. Всегда так было, с первого курса еще. Тэхён — хороший. Правда хороший, он дарит свое внимание всем, со всеми добрый, со всеми ироничный, со всеми циничный, а Чонгук жадный. Чонгук плохой, потому что требует это все одному себе.  И сейчас требует, всегда вообще, в каждое мгновение, просто Тэхён иногда дать готов, а иногда сматывается. — Серьезно? — еще и не верит, посмотрите на него. — Ты бы не отказал? — почти шепотом, но Тэхён слышит. И сейчас — не сматывается. Сейчас он непонимающе моргает, когда Чонгук обхватывает его руки за запястья, крепко сжимая ладонями. Когда обессилено выдыхает, будто действительно собрался прыгать с крыши. Когда достает из кармана еще одну шоколадку — у него таких навалом — вкладывает в ладонь. Когда улыбается уголками губ и просто выдыхает практически даже жалкое: — Угощайся. Могу даже сердце свое из груди достать, оно, правда, не шоколадное, но взглянуть все равно будет интересно, так ведь? Потом передаришь. — Чонгук?.. А Чонгук думает, что у его любви должен быть срок годности. По крайней мере так ему казалось в первое время. Но его любовь — гребаный шоколад, что живет почти вечно. Горький шоколад, а Тэхён такие не любит. Тэхён, наверное, мало кого любит, он циник до мозга костей, в любовь даже, наверное, не верит. Он добрый, хороший, всегда отвечает на сообщения и всегда исключительно сухо. По делу. А дел у него с Чонгуком никаких нет. Он уже не помнит, когда перестал пытаться хотя бы наладить общение. Вывести его за рамки, но Тэхён вышел за рамку, а Чонгука оставил там и потом передарил.  Потому что не надо пытаться выходить за рамки, не надо пытаться с Тэхёном, он ведь будет любым с тобой: и добрым, и хорошим, и ироничным, но с одним условием: не выходя за рамки. В противном случае Тэхён передаривает. И если дареное не передаривают, то, наверное, передаренное передаривать — это уже буквально преступление. Против сердца Чонгука в первую очередь. Поэтому Тэхён сжимает в руках шоколадку и смотрит на нее потерянно. В спину Чонгука — хмуро, аж лопатки сводит. Но у него от Тэхёна все сводит, это даже не новость, не открытие, а константа. Чонгук — икс, вечно меняющий свое значение. Ему кажется, что его любовь должна была сдохнуть еще год назад, но та похлеще всяких сорняков проросла в душе, вцепилась корнями в сердце, и как хорошо, что ханахаки — просто красивая выдуманная болезнь, иначе Чонгук точно харкался бы какими-нибудь длиннющими шипастыми лианами с конченым названием. Стронгилодон крупнокистевой там или что-то наподобие. Очиток Моргана или, если на народном языке, «Ослиный хвост», потому что Чонгук тот еще осел. Любовь Чонгука не дохнет, а размножается путем деления. Как паразиты разрослась уже по всему телу. Тэхён кусок отрывает — передаривает, а Чонгук что? А Чонгук влюбляется и разбивает себе сердце, потому что это Тэхён. Самый красивый, самый милый, самый циничный, но самый нужный Тэхён. И вот почему сердце выбрало именно его? Чонгук искренне не понимает и думает, что не доживет до конца этого дня. Что он сдохнет, а его любовь все равно жить продолжит, разрастется по миру ослиными хвостами, захватит планету, и будет их дарить не передарить. Это ему еще повезло, что он шоколадки Тэхёну втюхивал без спроса, а просто, даже без повода, мол, будешь моим Валентином? Лучше даже просто моим. Пожалуйста. Умоляю. Потому что кто-то, очевидно, более смелый, приурочивает свое дарение к этому ужасному празднику. Пихает вот в руки Тэхёна шоколадку, а Чонгук жмурится как от боли, когда тот улыбается неловко, но шоколад все же принимает, что-то тихо объясняя. Любовь Чонгука, видимо, не только бессмертная, но еще и отчаянная. Слетевшая с катушек, сошедшая с ума, съехавшая на кровле крыши лавиной и нахрен стесавшая голову. Нахрен смела Тэхёна. Вот так просто. Одним днем оп, и все! Все. Два года жила, молча, терпела, а теперь Чонгук злобно втискивает Тэхёна в стенку и почти рычит на него, сам не зная почему. От обиды? — Чонгук! — Тэхён еще бы стукнулся затылком об стену, но тот прикладывается об подставленную ладонь Чонгука, а последний склоняется и хмурится, как в последний раз, пилит, режет взглядом чужой шоколадный. — Ты чего? И ведь не злится же совсем, только притихает, озадаченно рассматривая осунувшееся всего за каких-то жалких несколько часов лицо, упирается ладонями в грудь, ширит зрачки. А Чонгук что?  А Чонгук смотрит на него и думает, что реально сошел с ума. В голове что-то окончательно лопнуло, разлилось кровью по черепной коробке, плавленной шоколадкой, что валяется на полу у их ног. Тэхён даже толком ни ответить своему дарителю не успел, ни передарить, ничего — утащили сразу, уволокли, впечатали в стену до хруста в позвоночнике. И поцеловали.  Тоже просто. Потому что если у любви нет срока годности, то у терпения есть, а у Чонгука оно не просто закончилось. Оно ебануло, как атомная бомба по Хиросиме и Нагасаки. Смело нахрен всех, превратило в пыль и вот Тэхёна поцеловало. Тот охреневающе распахивает глаза, дергаясь всем телом, и что-то мычит протестующе. Чонгук к этому был готов, честно. Он и к последствиям готов. К тому, что теперь даже ошметки его сердца превратят в труху, что растопчут, сломают нос еще в придачу, как только одуплят, придут в себя. Тэхён на поцелуй не отвечает. Замирает истуканом, позволяя рукам ползти по его телу и замереть на уровне скул, чтобы мягко, уже почти успокоившись, провести подушечками пальцев по коже. И замереть окончательно, отстранившись на расстояние ресниц. На Чонгука не накатывает осознание. Его просто окатывает. Холодом там, потом, страхом, ужасом даже, а Тэхён перед ним вообще не дышит, дрожит ресницами, прячет за веками взгляд и ничего не говорит. Даже не шевелится. Вот же черт. Он же еще красивый. Буквально как черт. Взъерошенный, с зацелованными губами и чересчур притихший. Даже страшно становится. Еще страшнее, когда открывает глаза, а смотрит внезапно не злобно, не яростно. Только любопытно и все еще немного ошалело, когда тихо выдыхает куда-то в щеку: — Ты в курсе, что за такое и в нос получить можно? А то.  И в нос, и в почки, и в самое сердце, чтобы уж наверняка отстал, Чонгук прекрасно знает, оттого и кивает, не сводя свой почерневший взгляд с глаз Тэхён. — Можешь ударить меня. Тэхён вздыхает. Откидывает голову назад, все также зажатый между стеной и Чонгуком. Цепляется пальцами за его рубашку, но не отталкивает. И не притягивает — лишь держится. — Окей, — прикрывает глаза, грузно выдыхая. — Задам вопрос по-другому. Ты в курсе, что, если даришь шоколад на день Святого Валентина, надо хотя бы говорить, что это шоколад на день Святого Валентина, а не просто: «Угощайся»? А можно Чонгук просто сойдет с этой планеты? Ну пожалуйста, а то он ни черта не понимает.  Не понимает, почему у него все еще не сломан нос. Почему Тэхён глядит из-под ресниц на него иронично, с какой-то отдаленной щепоткой нежности? Почему заговорил о шоколаде? И почему в горле свербит? Ослиный хвост наружу просится? — В крайнем случае можно сказать: «Тэхён, ты мне нравишься», — вздыхает, поправляя Чонгуку челку кончиками пальцев. — Я люблю тебя. Два года уже, представляешь? Ты живешь весь во мне, в каждом эритроците, в каждом вдохе, в каждой мимолетной мысли. Я тебя как воду пью, дышу тобой как воздухом, задыхаюсь медленно, а ты говоришь: «Нравишься»?! Тэхён шумно тянет воздух носом, еще плотнее вжимаясь в стену за своей спиной. — Нельзя же так, — шепчет, качая головой. — Чонгук. Так ведь- Прикрывает глаза, бормоча что-то неразличимое, но явно ругательное под нос. У Чонгука дрожат пальцы, когда он осторожно ведет ими по скулам — опять.  Разбивается сердцем, когда его не отталкивают, а только чуть поворачивают голову, будто подставляясь. Склеивают осколки обратно, шумным, тяжелым дыханием. А потом Тэхён гулко сглатывает, и Чонгук окончательно сходит с ума: — Какой нормальный человек будет два года игнорировать, а потом в один день просто брать и- Целовать. Да, Чонгук снова это делает, но теперь уже смелее. Теперь глотая возмущения по поводу «игнорировать», потому что он делал все что угодно, но не игнорировал. Тэхёна — никогда. Им уже можно выдавать награду самых слепых года или пока еще нет? Или пока еще можно позволить пальцам зарыться в смольные пряди, дыханию смешаться, сердцам стукнуться друг о друга? — Мы в университете, — зачем-то совсем некстати вспоминает Тэхён, чуть отстраняясь.  Чонгук мажет губами по его щекам, думая, что его теперь, наверное, уже никогда от Тэхёна не оторвут. Не получится. Он не дастся. — Праздник же, — целуя за ухом. — День Святого Валентина. Никто не удивится. А у них тут любовь, кажется. Та, которую не оплакивают. За которую не ставят свечи, которая не разбивает сердца. Та, которую, видимо, все-таки празднуют в этот абсолютно бесполезный день. — Я люблю тебя, — Тэхён это как будто вырывает. Морщится болезненно, кривит губы. — И ненавижу, что ты не заметил этого раньше. Я же был таким очевидным. «Не был», — хочется возразить. Но Чонгук думает, что можно это опустить. Забыть. Что можно еще раз поцеловать. Что лучше поцеловать. Для чего тогда еще кроме как не для поцелуев этот бесполезный праздник был придуман?  — Подари мне шоколад нормально, — требует Тэхён. «Будешь моим Валентином?» — приторно вяжет на языке. Чонгук его не произносит. Потому что праздник все еще дурацкий. А число хорошее. Четырнадцатое февраля. День, когда его любовь наконец-то начала дышать.