Отдушина

      Когда Энджел жил в роскошной комнате над студией, он чувствовал постоянный контроль. Проводя весь рабочий день под прицелом камер, актёр не мог сбежать от объектива ни пока поднимался в лифте, ни когда выходил из него, устало падая на кровать. Здание Вокстека было застеклено огромными панорамными окнами, от которых испарялись последние жалкие остатки чувства приватности.       В своё время решение сбежать в отель далось нелегко. Энджел верил в искупление разве что при жизни. В Аду — ни дня. Он понимал, что расстраивает планы Чарли, нагло пользуясь бесплатным жильём, чтобы затаиться вдали от постоянной слежки. Было тяжело что-то менять и по крупицам приспосабливаться к свободе после стольких лет отыгрыша своего коронного амплуа. И всё же, избавившись от незримого взгляда камер, он вздохнул легче.       Поначалу желанное уединение казалось отдушиной. Если раньше каждую ночь Энджела сопровождали полные тревоги сны, — кто-то настойчиво нависал над его кроватью, тяжело дышал в шею, бесконечно буравя взглядом, — то теперь, в отеле, он легко проваливался в забытие и проводил так большую часть своего времени. Этого хватало, чтобы не задумываться, как непривычно получать что-то личное.       За почти что полгода былые привычки начали меняться. Потребность в покое и здоровом сне отошла на второй план и в голову полезли всевозможные мысли. Дорога до дома превращалась в пустую неопределённость, полную душевных терзаний. Энджел часто возвращался далеко за полночь, на что отель встречал его пустыми коридорами с бродящими среди них отголосками эха.       Он пытался затеряться в барах Пентаграмм Сити до утра, чтобы не оставаться наедине с самим собой; возвращаться домой с головой гудящей от боли, а не пустого беспокойства. Энджел ни разу не беспокоил других постояльцев своими поздними визитами.       Именно поэтому однажды, осторожно прикрывая за собой массивную входную дверь и стараясь не рухнуть на пол от усталости вперемешку с отравленной алкоголем кровью, он не ожидает увидеть мягкое свечение со стороны барной стойки. Желтоватые лучи тянутся через всё помещение, мгновенно окутывая фантомным теплом.       Энджел улыбается уголками губ, стараясь унять дрожь в коленях. Хаск не смотрит на него, продолжает натирать стойку, пока актёр не плюхается на стул прямо перед ним. Полная рюмка оказывается выставлена на лакированной поверхности уже через несколько секунд. Они так и не заговаривают, оставляя упрёки и вопросы. Всё возвращается на круги своя уже на следующий день.       Актёр в очередной раз утопает в алкоголе после тяжёлой съёмки, стараясь оживить себя незамысловатой игрой. Смешной, практически невинной, потому что если лезть к Хаску, то тот не воспримет всерьёз. Брезгливо отвернётся, ворча на грани слышимости, но вреда не причинит.       Всё идёт не так, когда рядом с Энджелом разбивается бутылка. Именно тогда его отрезвляет мгновенно возникшее чувство опасности: в отеле не будут терпеть его выходки бесконечно. Это нужно обдумать где-нибудь вне дома. Не нести навязчивые мысли в свою обитель, а забыться в чужой грубой хватке. И Энджел правда старается найти из этого выход, пока не видит Хаска в том же захудалом притоне, куда сам бежал.       В тот день всё меняется. Актёр долго старается выбрасывать из головы любую потребность в умиротворении и, возможно, совсем немного в ласке. А бармен рушит стены в один миг, несмотря на раздражение, которое в нём так старательно взращивал Энджел.       Теперь его встречают каждую ночь. Хаск больше не кидает презрительных взглядов, не осуждает, как раньше. Актёр открывается быстро, устаёт держать в себе столько сожаления, ошибок и наивную тоску по свободе. За барной стойкой Энджел не порнозвезда, не игрушка Валентино и даже не постоялец отеля, а совершенно простой грешник, жаждущий отвлечься от царящего вокруг Ада. Хаск подносит ему причудливые коктейли, которые, — в чём он настойчиво не признаётся, — делает каждый раз старательно и кропотливо; вкладывая остатки своей души.       Если в первую их ночную встречу оба молчали, то теперь без разговоров никуда. Энджел оказывается вовсе не таким потерянным и одиноким, как думает. Он то ощущает непривычную лёгкость рядом с Хаском, смеясь без перерыва и рассказывая о чём-то совсем личном, то аккуратно подбирает слова, когда бармен тоже приоткрывает толику своей настоящей личности.

***

      Дверь привычно затворяется с тихим стуком. Энджел шерудит ладонью по дереву, стараясь найти защёлку замка. Холл отеля встречает тьмой. Всё прямо как во времена, когда его никто не ждал, оставляя наедине со своими проблемами. Тогда он возвращался в свою обитель осторожно вышагивая по скрипящим ступенькам.       День выдался тяжелее, чем обычно. Энджел бежал из своей золотой клетки уже давно, но это не мешает Валентино продолжать измывательства. Добавляет обретённой крохе свободы горький привкус. Это всё равно лучше постоянного контроля.       — Энджел? — Хаск зовёт неуверенно, выныривая из-за угла. На нём, непривычно, свободная белая рубашка, присборенная на рукавах. Бармен быстро ловит на себе изучающий взгляд Энджела, скрещивая руки на груди и стараясь выглядеть невозмутимо.       — Что случилось, детка? Хочешь что-то показать?       Не будь щеки Хаска закрыты шерстью, там непременно проступил бы румянец. У них было достаточно времени, чтобы притереться друг к другу; начать понимать и угадывать неозвученное. Неприятное предчувствие окончательно улетучивается.       — Ты не слишком устал сегодня? — Энджел видит, как быстро в чужих глазах меняются эмоции, ещё немного, и сможет прочитать, что у бармена на уме. Он дёргает засов на двери и идёт в сторону Хаска.       — Для тебя не устал совсем, — Он практически напускает привычный соблазнительный тон, но быстро расплывается в улыбке, когда видит на лице бармена проступившее смущение. — Ну же, детка, что такое?       — Пойдём со мной.       Хаск заметно собирается с мыслями и протягивает руку, приглашая следом. Энджел вкладывает свою ладонь в чужую не раздумывая. Они поднимаются по лестнице пролёт за пролётом и даже успевают потерять всё возникшее напряжение, обсуждая что-то совсем лёгкое, вызывающее тихий смех и умиротворение. Только у двери бармен застывает, вбирая в лёгкие побольше воздуха.       — Слушай, ты можешь уйти, если тебе это покажется слишком, хорошо? Я не хочу заставлять тебя проводить со мной время, — он тянется к ручке и пропускает Энджела вперёд.       По спине проходится рой мурашек от прохладного ветра. На крыше тот чувствуется намного отчётливее, чем на земле; ощутимо ворошит мех. Энджел обводит взглядом заднюю сторону вывески, высокие бортики, а после натыкается на бутылку вина и два бокала в дальнем углу.       Земля уходит из-под ног. Его бросает в жар, а после перехватывает дыхание. Хаск становится рядом, выжидающе глядя. Перебирает когтями одну из пуговиц на рубашке, после чего спохватывается и щёлкает пальцами. В руке материализуется пышная красная роза. Шипы аккуратно подрезаны.       — Сегодня у людей День святого Валентина...       Хаск не успевает договорить, его лицо подхватывают в тёплые ладони и притягивают к себе. Энджел оставляет на чужом лбу мягкий поцелуй, сразу же смущаясь и стараясь взять себя в руки.       — Хаски, ты решил устроить нам свидание?       Иногда Энджел задумывался, что хотел бы быть ближе. Беспрепятственно переплетать пальцы, касаться мягкой шерсти, прижимать к себе в объятиях крепко и без стеснения. На мыслях о возможной влюблённости висел строжайший запрет, который рушился сейчас также легко, как когда-то Хаск надломил непробиваемые стены внутри актёра.       — Только если ты не против, — он становится серьёзным лишь на миг, сразу после этого выдыхая и протягивая розу Энджелу. Тот её охотно принимает, глядя с особой нежностью сначала на цветок, после на демона.       — Не знал, что ты так падок на романтику.       Хаск цепляется за чужую ладонь и тянет за собой к расстеленному на бетоне тёплому пледу. Вино блестит в бокалах, а впереди ещё несколько часов до рассвета. Разговоры не стихают, откуда-то возникает гитара и они долго вспоминают земные песни, растворившиеся в дымке воспоминаний.       Когда горизонт начинает краснеть преддверием нового дня, Энджел лежит на чужих коленях, сонно моргает. Хаск перебирает его волосы, невесомо массируя голову.       — Чем я такое заслужил? — Уже не осознавая шепчет актёр. Веки слипаются под грузом усталости.       — Что? Меня?       — Твои чувства.       Хаск дёргается практически неощутимо, но его выдаёт тяжёлое дыхание. Наваждение быстро проходит. Оно уносится вдаль, теряясь во вчерашнем дне и становясь чем-то неважным.       Он бросает фразу легко, так, будто говорил это уже множество раз.       — Я люблю тебя, ты знаешь?       Энджел приподнимает веко, глядя на Хаска со сгорающими в глазах звёздами. Находит его руку, переплетая пальцы и прижимая замок из ладоней к своей груди.       — Знаю, и люблю в ответ.