Соулмейт

Сапфир. У его соулмейта должен быть сапфир. Такой, как у него. Светло голубой, сравнимый то ли с морем, то ли с туманом над ним, как на картине Каспара «Странник над морем тумана». И обязательно, чтобы грани совпали, словно паззл, сложились в сердце. Родители, когда увидели форму камня, радовались больше, чем он в несколько раз, пророчили красивую любовь. Мама показывала мелодрамы, где соулмейта ищут всю жизнь, а, едва найдя в безумном мире, становятся ему надеждой и опорой. Особенно ей нравились истории, в которых влюбленные понимают друг друга с полуслова. В общем, всю жизнь Юнги рассказывали о красивой любви впереди. И он эту красивую любовь ждал. Перед сном представлял сладкие поцелуи и нежные объятья, как его соулмейт произносит: «Я люблю тебя больше жизни», — поглаживал постоянно сапфир, прикрывая веки. Будущее представлялось полным тумана, в котором скрывались трудности, а за ними его соулмейт, его судьба. Время шло неумолимо быстро, но вторая половинка все никак не находилась, и Юнги встретил другую любовь — фотографию. Все еще спали. Солнце едва-едва взошло и заливало золотым светом опушку леса. Оно путалось в ветвях лучами и подсвечивало густой, будто спустившееся облако, туман над пыльной дорогой, уходящей вдаль. Юнги сам не знал зачем ему это, когда тянулся за телефоном в заднем кармане. Все, чего хотелось, — сохранить мгновение, поймать его за ускользающий хвост прекрасной жар-птицы, и долго-долго после разглядывать каждую деталь: мелкие цветы розового цвета вдоль дороги, изумрудная листва кустов, блестящая от росы, подобной золотистому топазу. Камера, конечно, съела большую часть момента. И Юнги расстроился тогда, вернулся к разбитому родителями лагерю едва ли не со слезами на глазах, но папа — профессиональный фотограф — от снимка пришел в восторг и тут же сказал: «Мы будем заниматься. У тебя явно талант». Мечты о соулмейтах пропали. Теперь все мысли устремлены к камере, к ракурсам, фильтрам и моментам, которые всенепременно нужно сохранить. Юнги вспоминает о предназначенном ему человеке только после фотосессии изувеченного парня. Сердце восхищенно подскачило, когда глазу открылись шрамы, покрывающие каждый сантиметр вытянутого лица. Мелкие впадинки, морщинки складываются в неповторимый рисунок, чем-то напоминающий поверхность луны. Это точно нужно было запечатлеть. Зачем — неясно. Но нужно. И Юнги упросил парня дать себя поснимать. Тот сначала злился, пытался отцепить от себя ребенка, но потом, заметив неподдельное восхищение в глазах, сдался и неловко пыхтел, когда слышал звонкое «щелк». Снимки ему понравились, Юнги удалось снять так, что шрамы выглядели не уродством, а красотой, подсвеченной лучами солнца. Парень удивился настолько сильно, что обронил тихое: — Это точно я? — и посмотрел в глаза подростку так, как глядят на врача, способного вылечить запущенную стадию болезни. — Конечно, вы! Я же говорил, вы красивы! — довольно отозвался Юнги. — Я еще потом немного контрастность усилю, чтобы была видна разница между правой и левой стороной… как инь и ян, только тут не сразу ясно, где красота, а где нет. У вас безупречное лицо. Оно и красиво, и необычно, оно подходит под стандарты красоты и в то же время не выглядит по-модельному безликим. Идеально! — А моя предназначенная еще до шрамов говорила мне обратное… что, впрочем, не помешало ей ревновать меня и сделать вот это, — криво усмехается тот и жестом указывает на лицо. — Послушай, парень, не слушай никого и никогда, брось предназначенного, как только он начнет тебя стеснять или издеваться над тобой. Ты талантлив, не дай никому загубить себя. Юнги долго потом думает о его словах, читает в интернете рассказы о том, что творится за закрытыми дверями в парах, которые создала судьба, и ужасается. Насилие. Убийства. Предательства. Никакой любви, только боль. Но самое страшное: отказ от себя, своей мечты. И ему становится страшно. Любовь всей жизни он больше не ждет и от посиделок над мелодрамами с мамой впредь отказывается. Всю душу отдает своей единственной страсти — камере. Он теперь полностью уверен в том, что любовь ему не нужна. А потом по глупости оказывается в плену чувств и вновь начинает мечтать перед сном, разглядывать камень на фаланге большого пальца. Сапфир. Теперь он вызывает не трепет, а ненависть. Юнги от него хочет избавиться. Он бездумно пытается его выцарапать, но в итоге только жмурится от боли и постепенно смиряется со своей участью. С причиной своих мук Юнги знакомится, когда разнимает драку младшеклассников. Он проходит мимо, когда замечает их дерущимися не на жизнь, а на смерть, подлетает молниеносно и оттягивает одного за рубашку. Пока пытается выяснить, кто у кого украл телефон и при чем тут: «Мама сказала сегодня моя очередь!», — останавливает драку ещё пару раз. В момент, когда ему уже хочется треснуть кого-нибудь по голове, подходит парень, которого, как потом выясняется, зовут Чимин, и проговаривает задорно: — Че мелкие пиздятся? И после его вопроса начинается ещё одна перепалка. — Он забрал мой телефон! — Его мне купили! — Мама сказала, я могу брать его поиграть! — С моего разрешения! — Ты никогда не разрешаешь! — Потому что ты всегда его воруешь! — Жадина! — Ах ты… Звонкие детские голоса оглушают. Голова и так с утра болит невыносимо, а в этот момент вообще начинает угрожать расколоться на части. Юнги едва не стонет, когда один из мальчиков вновь кидается в драку, но тут уже Чимин включается и перехватывает ребёнка. — Дайте мне телефон, — произносит требовательно. На удивление мальчики слушаются. — До конца дня он будет находиться у вашего учителя, забрать его смогут лишь ваши родители. Понятно? Юнги с благодарностью глядит на Чимина, мысленно восхваляя находчивость. Он не сразу замечает красоту в нем (настолько привык искать ее в увечьях и мелочах). Его заинтересовывает лишь звонкий голос, да и то тем, что от него не болит голова. Но потом они начинают общаться. И все. Взгляду открываются и полные губы, и мягкие щеки, и высокие скулы, и маленькие глаза-щелочки, во время смеха исчезающие в веере пушистых ресниц, и кожа, словно расцелованная солнцем. Как фотографу, Юнги было интересно ловить в кадр необычайную красоту Чимина, распускающуюся, словно цветок лишь на некоторое время, но постоянно. Стоит нарядить его в необычные наряды и вот — даже взгляд его меняется. Если это белая рубаха с глубоким вырезом и черные широкие штаны, он становится мечтательным, манящим, как голос сирены, с ноткой едва уловимой боли, будто аристократ девятнадцатого века, которого осудили за вольнодумие. Если это драные джинсы и кожанка — бунтарство, полное безумия. Сигарету в зубы и вперед — крушить сердца нежных людей. Не хватает только тату для полноты картины. Но самое интересное происходит, когда Юнги просит Чимина примерить платье и парик с длинным пепельным волосом. Ткань мягко струится по тонкому телу, подчеркивает изящные плечи и талию, украшает сильные бедра. Меняется не только взгляд глубоких глаз, все лицо становится нежнее, кукольнее. Можно было бы сказать, что это хорошее перевоплощение в прекрасную девушку, но Юнги так не думает. Его привлекает дерзость в усмешке полных губ, уверенность во взгляде. Если бы эльфы существовали, они выглядели бы так. Наваждение проходит, как только Чимин начинает дуть капризно полные губы и тянет писклявым голосом: — Оппа. Юнги хохочет так, что живот сводит судорогой, но все равно фотографирует, как блестящий искусственный волос парика падает на румяные пухлые щеки, как длинная юбка облепляет сильные бедра. Лишь дома он, когда пересматривает снимки, понимает: Чимин надел все это по его просьбе. Чимин потрясающий. А сердце в груди бьется так, будто оно превратилось в птицу и теперь вынужденно ломать крылья о крепкие прутья клетки. Где-то гуляет по земле его соулмейт, возможно, он даже ищет его, ждёт с ним встречи, а Юнги мечтает лишь о том, что Чимин перестанет так пристально смотреть на чужие руки в поиске камня, похожего на свой. Почему бы ему не поднять на него глаза? Почему бы ему не влюбиться в ответ так же сильно? Юнги искренне пытается сердце успокоить, унять пожар в нем, стать по-настоящему хорошим другом. Но оно игнорирует все попытки, и вскоре он сдается, даже начинает понимать, как справляться с чувствами. Он не глушит их порывы: захотел обнять — обнял; захотел поиграть пухлыми пальцами — поиграл; захотел лечь на бедра головой — лёг. Чимин все равно не воспринимает его всерьёз. У него рубин. Яркий глубокий, словно наполненный вином бокал, в нем солнечные лучи исчезают, легко целуя кожу вокруг и подсвечивая тонкие грани капли. Юнги одновременно и ненавидит столь чужой камень и восхищается им, желает прикоснуться к нему, поцеловать с трепетом и не видеть его никогда. Однажды ядовитый коктейль смешанных чувств настолько поглощает Юнги, что он уже не противится тяге к ненавистному символу любви и оглаживает его ненавязчиво, пока Чимин пьяным сопит ему в плечо, пробормотав перед сном: — Ты такой… у меня почему-то приливы умиления, когда я вижу тебя… такой ты… Юнги остается лишь уговаривать себя: «Не думай, не надо, это пьяный гон, он не может, совершенно точно не может, тебя любить. Замолчи. Не думай. Не смей». Но сердце упрямо лелеет надежду, охраняет ее от нападок разума, упрашивая хотя бы пару минут помечтать перед сном, чтобы получить небольшую дозу счастья. Иллюзорного, но счастья. И по ночам мечтать, представлять, как Чимин робко скажет ему: — Хен, ты мне нравишься, я понял, мне не нужен соулмейт. Он бы тогда прижался к полным губам своими тонкими неумело и неловко, скорее всего, стукнулся зубами, от чего покраснел бы, услышав: — Только фоткать ты и умеешь, хен. В его мечтах они много целуются, гуляют, взявшись за руки, и отдаются чувствам без остатка, позабыв о камнях напрочь.

***

Юнги просыпается от чужого звонка. Он сонно хмурится и с трудом поднимает телефон, после чего тут же утыкается в подушку лицом. — Хен! — раздается в динамике звонкий голос. — Я тебе сейчас такое расскажу! Ты просто умрёшь! Ты слушаешь? — Угу. — Короче, моя сестра встретила своего соула, ты прикинь? Я вообще в шоке. Они просто столкнулись в магазине, она помогла ему поднять с пола уроненные книги и её соул увидел, что у неё камень, как у него. Не, ну ты прикинь, а. Правильно говорят, судьба сама нас найдёт. — Угу, — Юнги прикрывает глаза и готовится засыпать снова. — Хен, — внезапно тихо зовет Чимин. — М? — Как ты думаешь, каким он будет, твой соулмейт? — Я не думаю. — Не, ну это понятно. Сделай исключение из правил и подумай, какого ты бы хотел? — Не знаю… кого-то милого и… не знаю я, я никого не жду, Чимин~и. Это просто человек с камнем, как у меня. Вдруг он или она маньяк? Или вор? Или тиран? Мало ли… я ничего о нем не знаю. — Но камень… — Просто камень, — перебивает Юнги и зевает, потягиваясь до хруста в спине. — Ну а ты? Ждёшь кого-нибудь? — О, я думаю, это будет кто-то спокойный, ну, чтобы наши характеры сочетались, заботливый, вот. О, а ещё у него обязательно должно быть любимое дело. Как у тебя, знаешь. Мне очень нравятся люди, которые чем-то озабочены. — Озабочены? Звучит ужасно, если честно, — смеётся Юнги, подавляя жжение в груди. — Ой, да иди ты! Юнги уверен, в этот момент губы Чимина надулись в притворной обиде. Он закрывает глаза, представляя себе эту картину, и нежно улыбается уголками губ. Как порою нестерпимо хочется поцеловать. Если бы только можно было сделать это и сохранить дружбу.

***

Солнце сквозь кроны деревьев светит ослепительно, приходится щурить глаза, чтобы не отрываться от пристального наблюдения за мерным покачиванием веток от легкого ветерка. Крики детей, разговоры проходящих мимо людей, — все это сливается в один комок фонового шума. Юнги жмурится довольно, потягивается, разминая затекшие после лежания мышцы. — И там, короче, такая заварушка началась, она убила своего брата, но не просто убила, а скинула его в такую штуку, эээ, где виноград перемалывается, знаешь? Короче, там потом вино с кровью полилось, — щебечет над ухом Чимин. — Звучит мерзко, если честно, — Юнги особо не вслушивается в поток рассказа, лишь наслаждается сладким звучанием высокого голоса. Они часто приходят в парк. Вот так полежать на покрывале. Иногда Юнги ложится на бедра Чимину, и тот мягко водит по его лицу травинкой, хихикая над недовольным выражением лица, но чаще всего Юнги, подобно коршуну, наблюдает за всем вокруг, стараясь найти удачный момент для снимка. Когда же он замечает что-нибудь прекрасное, тут же срывается с места, иногда обрывая на полуслове, спешит к кому-то с предложением: «Давайте я вас пофотографирую?», — уже не думает о том, что пришел сюда с Чимином; о том, что может провести больше времени со своей неудачной влюбленностью. Вот и сейчас стремительно вскакивает, хватает фотоаппарат и со всех ног спешит к мимо проходящей девушке. — Вы так прекрасны! Можно вас поснимать? — просит сходу, глядит в тёмные глаза с надеждой. — Это шутка? — бормочет та смущенно и поправляет одежду на протезе руки. — Нет, нет, нет, я правда хочу, вы очень красивы. Девушка недоуменно оглядывается вокруг, от чего её волнистые волосы на мгновение закрывают левую сторону лица. Тонкие губы, напоминающие по форме, лепесток хризантемы, округляются в забавное «о». Юнги старается не думать о том, как странно он выглядит со стороны. У него одна цель — не упустить прекрасное. Какими средствами уже не столь важно. Девушка соглашается на небольшую фотосессию, а после за чашкой кофе рассказывает Чимину и Юнги свою историю. — Я… так глупо, в самом деле, — хихикает нервно, — растерялась совершенно, меня обычно уродкой считают. Да, — кивает самой себе, — даже сочувствуют моему соулмейту, представляете? Ну да бог с ними. Даже если они правы, мне соулмейт не очень-то и нужен. У меня замечательный муж. Сначала ему, конечно, не нравилась моя внешность, но он сбежать от меня боялся. Мы тогда думали, что соулмейты друг другу. У нас у обоих янтарь, только несколько граней не совпадает, заметили это уже гораздо позже. Год душа в душу прожили… пока не появилась его истинная пара. Я отпустила. Но он сам ко мне вернулся, сказал, что любит меня, с ней жить не в силах. — И вы счастливы? — недоверчиво тянет Чимин. — Более чем. Я уверена. Это мой человек. Я люблю его. Юнги весь разговор молчит. Все его мысли заняты снимками. Какой наложить фильтр? Или вообще не добавлять его? Нужно будет обрезать фото, куда попал ребёнок, он тут не к месту. И протез. протез надо подчеркнуть. Немного обновить макияж. О. Это будет интересный момент! Как хорошо, что он встретил эту девушку! Снимки с ней определённо заслуживают быть среди лучших. — Хен, — зовет его Чимин. — М? — Опять ты в своих мыслях! — Я просто думал, какие снимки лучше получились. — Айщ, у тебя только фотки на уме. Не повезёт же твоему соулу, он всегда будет для тебя на втором месте, второй любовью. Юнги в ответ лишь язык показывает. Может быть у него соулмейта вообще не будет.

***

Соулмейт все же появляется. Но не у него. У Чимина. Тот теперь ходит радостный, фотографии показывает постоянно: «А вот Тэхен со своей собачкой», «А вот Тэхен шьёт одежду», «Скажи же, ми-и-и-илый». Юнги блевать тянет каждый раз. Видеть Чимина счастливым и радостно, и больно. Ладно бы, если бы Тэхен был плохим человеком, но нет. Тэхен безупречен. У него красивого медового оттенка кожа, бархатные карие глаза, очаровательная родинка на кончика носа и милая квадратная улыбка, преображающая его лицо из аристократично холодного в теплое. Он выше Юнги на голову, а то и больше. Его голос глубокий, низкий, похожий на журчание реки. И это все если говорить только о внешности. Тэхен и внутренне тоже прекрасный человек: обожает шить вещи, прекрасно рисует, заботится о Чимине (а порою и о Юнги), дарит подарки каждую неделю, ни в чем не ограничивает. Любит. Любит всей своей красивой душой. Даже с Юнги пытался наладить общение, чтобы не обижать Чимина. Но Чимина обидел сам Юнги. Весь вечер их встречи он просидел молча, на вопросы отвечал вяло, ни на Чимина, ни на Тэхена не смотрел. А через час и вовсе сбежал домой под каким-то странным предлогом. — Ты повёл себя, как свинья! — Может быть. — Почему, хен? Почему ты такой? Тебе совсем поебать на все и всех? — Нет. — Ты важен для меня. Очень важен. Но ты… ты просто… ненавижу тебя за это. И с того момента они больше не разговаривают. Юнги занимается фотографиями (в перерывах ощущая себя самым жалким, никому ненужным человеком) и даже выигрывает конкурс, после которого его приглашают работать в одну из редакций. В жизни у него будто бы ничего и не меняется. Только в парк он старается не приходить, ищет вдохновение теперь в другом: в рассветах. В том, как солнце нежными лучами щекочет облака, а воздух наполняется сладкой розовой ватой. В такие моменты жизнь, словно останавливается и разбитое сердце в груди успокаивается. Чимин счастлив. Юнги большего и не нужно.

***

Его снова будит звонок. И он снова хриплым голосом со сна отвечает: — Слушаю. — Все-таки ты та ещё свинья, хен, — раздается голос в трубке и тихий вздох. — Открой мне. Юнги вскакивает с кровати, бежит к двери, но, когда подходит к ней, нерешительно замирает. Стук сердца оглушает. Щёлкает ручка двери. Чимин не даёт даже ничего понять, требовательно прижимает к себе за талию и впивается в губы. Первое, что чувствует Юнги — обжигающая боль в затылке. Второе — жжение слез в глазах. Он пытается отстраниться, разобраться со всем спокойным разговором. Но Чимин не позволяет. Придавливает собой к стене, сжимает властно талию и продолжает терзать поцелуем. Только когда Юнги слабо стучит пальцами по плечу, отстраняется от губ. Его дыхание быстрое, загнанное. — Хен, — хрипит, — хен, я… не могу. Юнги не отвечает. У него все плывет перед глазами, ноги подгибаются и дрожат, кажется, отпусти его сейчас, он рухнет на пол безвольной куклой. — Почему мне без тебя так плохо, хен? Почему? — Чимин внезапно всхлипывает и тычется лбом в плечо, сотрясаясь в судорожных рыданиях. — Тэ х-хороший, очень хороший, знаешь? И мне должно быть очень хорошо с ним. Я счастлив быть должен. Ну как так, хен? Почему в нем все не то? — Не знаю, — Юнги закрывает глаза и откидывает голову назад, ударяясь затылком о стену, — попробуй дать вам больше времени и… — К черту! — резко вскрикивает Чимин. — К черту эти камни! Если бы не они, я бы давно тебя себе забрал! Если бы не они, Тэхен никогда не возник бы в моей жизни. Ненавижу их… просто ненавижу. От них одни проблемы, — под конец его речь становится все тише и тише, и последние слова произносятся невнятно Юнги в плечо. — Ч-что? — недоуменно выдыхает Юнги и жмурится, стараясь согнать влагу с глаз. — Я люблю тебя, вот что. — Как? — Хен, не тупи, а. — А Тэхен? — Я ему все рассказал, признался, что ничего к нему не чувствую, что люблю тебя. Он меня отпустил. — Я… — Юнги нервно сглатывает, — а как же соулмейты? Ты ведь так хотел, так ждал. — Я думал, все, как в кино, будет: увижу его и про все и всех забуду. Не хотел тебе больно делать, если это произойдёт. И себе больно делать тоже не хотел… у тебя же по любому лучший соулмейт… Тэхен хороший… очень хороший, возможно, я мог бы в него влюбиться. Я надеялся на это, ждал, но все никак не влюблялся, привязывался только. У меня ты из головы никак не шёл. Вспоминал тебя, вспоминал. О нашей ссоре думал, ненавидел тебя за то, что ты таким холодным был, и ненавидел себя за свою злость, хен. Хен… Юнги молчит. Он по прежнему упирается затылком в стену, запрокинув голову так, чтобы не видеть мучительно прекрасные глаза. Его тошнит от грубой ласки, от жадных поцелуев, от сбитой речи и от собственной слабости. Стоит посмотреть на Чимина, и все точно рухнет. Его размажет по вот этой вот стенке чувствами. — Хен, — повторяет, будто в бреду, Чимин и беспомощно опускает голову ему на плечо. Кожу шеи начинает жечь приятное тепло. Юнги несмело обнимает его за талию. — Я тоже тебя люблю, — бормочет, сглатывая от подступающей к горлу тошноты. Чимин вновь тянется к губам, ластится к ним и жмется еще ближе, когда Юнги наконец-то начинает отвечать. Где-то по их вселенной разгуливают два человека, обреченные на одиночество и извечное: «Почему?».