Болью отдающееся безумие

      Что по вашему мнению самое отвратительное в поведении Николая Гоголя? Достоевский всегда считал, что приступы безумия, которые накрывали того с головой, когда нужна была информация. Смерть небожителей никогда не была организацией, имеющей связи или кучу денег, несмотря на то, что её лидером был великий Камуи, прославленный в мире своими подвигами. К сожалению, у него не было доступа ко всей необходимой информации, поэтому, если она срочно была нужна, то доставать её надо было силой. Пытки всегда являлись наиболее действенным вариантом, но марать руки чужой кровью любил только Гоголь. И хоть по действенности его методы несколько уступали способам Достоевского, нужная информация всегда имелась. Да вот только с последствиями, проявляющимися теми самыми приступами безумия, которые всегда отдавались головной болью в мыслях Фёдора. Во время них Николай не был способен складно формировать мысли, да и к тому же часто вёл себя совершенно неадекватно и просто невменяемо, да так, что иногда страдало само здание в которых проводились действия. Поэтому чаще всего Достоевский применял жёсткие методы и находился на расстоянии от Николая в такие моменты. Конечно, стоит подметить, что Фёдор пытался избегать таких ситуаций и не понижать рассудок Николая до нуля, заставляя его пытать людей, но, как говорится, никто не застрахован. В критических ситуациях, когда он сам был завален работой, помощь беловласого была просто необходима.       И как по классике жанра, ему нужна была информация или хотя бы доступ к ней в кратчайшие сроки, а Николай вновь игрался с уже, скорее всего, трупом. Посчастливилось же кому-то быть важной шишкой, имеющей доступ к сервису, который нужен был Достоевскому. Именно из-за этого в соседней комнате были слышны крики буквально минут двадцать назад. Сигма испуганно стоял рядом с дверью, не смея и шелохнуться. Достоевский опять страдальчески вздыхал, понимая, что сейчас придётся делать. Не то чтобы он не любит манипулировать и психологически давить на людей, просто Николай порой слишком остро реагировал на такое давление, и часто это имело не самые радостные последствия. А Фёдору он был нужен целый и желательно невредимый к моменту того, как начнётся исполнение плана. Всё же тот играл далеко не последнюю роль в нём.       Именно поэтому Фёдор, преодолевая внутреннее нежелание, открывает дверь и входит в достаточно тёмную комнату, освещаемую только парочкой свечей для «поддержания атмосферы», как выражался сам Гоголь. Кстати о нём, он сейчас ножом выписывает что-то на ноге пострадавшего, сидя на коленях и нервно посмеиваясь время от времени. Зрелище явно жуткое, но Фёдору не привыкать. И тут он вздрагивает и заливается безумным хохотом. В следующий момент нож ныряет в плащ и Достоевский действует за полторы секунды, если не меньше, резким движением руки ударив по ножу, появившемуся в нескольких сантиметрах от его торса, отчего смех в мгновение прекратился. И так каждый раз. Но Фёдору даже лучше. Как и говорилось ранее, Николай не способен складно думать, а поэтому из раза в раз только и пытается скоростью одолеть своего лучшего друга. Безрезультатно. Он даже поцарапать Фёдора не смог. Только плащ порвать разочек, за что потом получил по шапке уже тогда, когда был в нормальном рассудке.       Николай повернулся к нему с широкой улыбкой, зрачки были сужены. Он выглядел как душевнобольной в психиатрической больнице. Его голос дрожал, но интонация была столь весёлой, будто не перед ним сейчас лежит изуродованный труп, на который и смотреть не хотелось. Казалось будто даже у Фёдора, который хладнокровен практически ко всему, неузнаваемое тело могло вызвать приступ тошноты. А ведь ещё пару часов назад это был человек, у которого возможно раньше была семья. Правда сейчас это никого из них не волнует. Да и не волновало никогда. — Дост-ку-у-у-н~ — протянул Николай. Лицо Фёдора было безэмоциональным. Ни одной эмоции, ни капли страха. И так всегда. Это бесит Гоголя. Он хочет увидеть на этом лице страх и ужас, но никогда не может добиться желаемого. И именно из этого желания он аккуратно встаёт и быстро подходит к парню. Он наклоняется, пряча нож под плащом, его действия грациозны, даже во время безумия. Это не может не удивлять. Он скалится и вновь открывает портал, который Фёдор предвидит и вновь уворачивается от лезвия ножа, запачканного кровью. Николай смеётся, громко и резво, а потом слышит лишь глубокий вздох, после чего… Фёдор, не жалея силы, даёт ему пощёчину, которая тут же относительно приводит его чувства. Щека болит, но она помогла ему немного одуматься и вновь вспомнить, что тот, кто перед ним стоит далеко не обычная жертва… Нож выпал из руки от неожиданности и, упав на пол, зазвенел. Фёдор одним простым движением ноги откинул его подальше, чтобы тот ушёл из поля видимости Гоголя.       Но на этом ничего не закончилось. Николай пару секунд стоял с удивлённой гримасой, звон от ножа болезненно отозвался в ушах, он зажмурился, пока его не ударили снова, но уже локтем в грудь. Он свалился, оказавшись на полу, и почувствовал, как что-то внутри сжалось. Эта сцена в его воспоминаниях всегда всплывала в наиболее неподходящий момент, именно тогда, когда предотвратить это событие уже не было возможно… Поднимать взгляд было боязно. Но он всё же поднял. И тут же встретился со взглядом, полным презрения, сковавшего его. Кажется, он на секунду забыл, как дышать. И ведь это не первый раз. Далеко не первый раз.       Ведь Николай постоянно ломается, когда Фёдор так смотрит на него. С отвращением. Его пронзительные, мелькающие в тёмной комнате глаза заставляют Николая дрожать. Всегда заставляли. Всегда во время его приступов безумия. Возможно в здравом рассудке такое только слегка припугнёт его, и то маловероятно.       В помещении слышится только слабый треск свечей, что плавят воск, который тихо скатывается по канделябру вниз. Это то на что пытается перевести фокусировку Гоголь, безумно и панически бегая своими дрожащими зрачками по этим глупым свечам. Слишком сложно смотреть на Достоевского. Да вот только отвлечься этот демон не даёт. — Николай. — как гром среди ясного неба разносится по комнате чужой голос. Он звучит грубо, жёстко. Он пугает. И сердце беловласого бьётся с каждой секундой сильнее после того, как он его услышал. Он резко поднимает голову на Достоевского, не видя и капли прежнего тёплого спокойствия, какое было у него всего пару часов назад. Из-за этого только страшнее, но он не может, он просто не в состоянии отвести своего взгляда от него. От этого лишь страшнее. Этот страх будто цикличен. Он повторяется из раза в раз, постоянно, когда происходят такие ситуации. Фёдору это на руку, а Николай устал переживать этот тихий ужас из раза в раз. Он это просто ненавидит. До ужаса ненавидит. Но изменить исхода событий не может. Он может лишь ждать, пока его разум не начнёт становиться более ясным, пока Фёдор не скажет ту самую фразу, после которой оставит его одного в мертвецкой тишине, наедине с треском пламени. И Достоевский говорит. — Отчёт — это всё, что мне от тебя нужно. И ты знаешь, что он нужен мне сейчас. Займись делом. — всё такой же резкий и острый, словно лезвие ножа, голос, на секунду заставляет Николая вздрогнуть. Как же неприятно… Зубы начинают дрожать, точно также как и зрачки и, кажется, вообще всё его тело. Он обнимает себя за плечи, а потом слышит тихие шаги по направлению к двери. Он не смотрит. Сидит с закрытыми глазами и боится шелохнуться. Тихий скрип двери, секундная тишина и оглушающе громкий хлопок, который заставляет вздрогнуть только сильнее. Как же больно. Как бы он не обожал пытать людей и смотреть на их безжизненные тела, такие ситуации будто высасывают из него жизненные силы, но их цикл никогда не прекращается. Из-за этого ему порой хочется просто умереть.       А Фёдор с более спокойным видом вышел из комнаты. Первая часть сделана. Осталось дождаться отчёта об информации, а потом приступать ко второй части, необходимой для того, чтобы один из приступов Николая не стал для него последним.       Сигма всё ещё стоит у двери с опущенной головой и нескрываемым страхом в глазах. Он тоже нужен Фёдору, как минимум для того, чтобы получить отчёт. Напрямую забирать его было опасно, Николай иногда к этому времени всё ещё был охвачен бредовыми идеями, поэтому Фёдор зарёкся ходить к нему сам. Сигме, к счастью, чаще всего ничего не угрожало, ведь все бредовые мысли Николая, как правило, его не затрагивали. Поэтому было решено посылать его к Гоголю.       Только вот Николай постоянно воспринимал этот жест по разному, что было удивительно. Иногда он убивался, видя Сигму вместо Фёдора, а порой злился, бывали и моменты, когда вообще ничего не говорил. Конечно, в большинстве своём это зависело от того насколько успел восстановиться его рассудок за то время, что он писал отчёт. И чаще всего уровень был почти на минимуме. В таком состоянии идти к нему — приравнивалось Фёдором к смерти. Он не мог рисковать своей жизнью столь безрассудно.

***

      Николай сидел в своей комнате за столом и дописывал, можно сказать, отчёт. Его взгляд был пустым и безжизненным. Видеть его таким было… Странно… И даже жутко…       Вечно весёлый клоун сейчас выглядел более серым, чем жалкая мышка. И именно это пугало Сигму больше всего. Он уже привык к тому, что его делают почтальоном, да вот только каждый раз он всё больше и больше жалел об этом. Он до одури боялся Николая в его состоянии после пыток, потому что тот вёл себя не как всегда. Сигма знал, что Николая в своём нормальном рассудке он может не бояться, но вот сейчас, даже несмотря на все успокаивающие слова Фёдора, он дрожащими руками брал из рук Николая доделанный отчёт, без возможности успокоиться и прогнать навязчиво пугающие мысли о том, что вот-вот его схватят за руку и пырнут ножом в живот, а может и того хуже. Он взял бумаги и пошёл к выходу, заметив боковым зрением, как Николай понурил голову, пытаясь закрыть глаза руками. В такой позе он выглядел необыкновенно жалко, Сигма даже поймал себя на мысли, что хотел бы помочь ему, но быстро зарубил её на корню. Он очень тихо вышел из комнаты, крупно выдыхая. Сердце всё ещё билось быстро и резво, поэтому ему потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться.       Он быстро пошёл к Фёдору, чтобы быстрее отслужить своё и вернуться в офис. Его главной задачей было переждать эту маленькую бурю и вернуться в казино, когда Николай будет в здравом рассудке. Большего ему и не требовалось.

***

— И он совсем ничего тебе не сказал? — спросил Фёдор, осматривая криво написанным почерком бумаги и делая вывод, что руки в последние пару часов дрожали не только у Сигмы, но и у Николая. — Нет… Он сидел подозрительно тихо… — Сигма замолчал и потупил взгляд в пол. Достоевский это тут же заметил. — И всё? — выжидающе спросил он, собеседник вздрогнул от резкости его тона и тут же добавил. — Он выглядел очень подавленно… Прямо… Очень… Сильнее, чем обычно… — проговорил Сигма, всё ещё смотря в пол. Он не хотел поднимать взгляд на Достоевского. Они с Николаем оба друг друга стоили, и рядом с обоими чувство безопасности пропадало мгновенно и безвозвратно. Фёдор в ответ лишь хмыкнул, а после добавил. — Ясно. — он вновь пробежался глазами по паре бумаг и перевёл взгляд на опустившего голову Сигму. — Можешь идти. Со всем остальным я разберусь, скоро ты снова попадёшь в небесное казино, можешь не переживать. — сказал Достоевский, положив отчёт на стол и уставившись в один из мониторов, печатая что-то на клавиатуре. Сигма кивнул и поспешил удалиться из комнаты.       Оставшись наедине в своей комнате, Фёдор глубоко вздохнул. Столько дел и работы, а ему сейчас с Николаем разбираться. Это раздражало, но внешне на нём это никак не сказалось. Послышался лёгкий стук в дверь. Фёдор этот стук везде узнает. — Входи, Иван. — после этих слов дверь бесшумно отворилась. После этого к нему подошли и аккуратно поставили рядом чашку чёрного чая. Он глянул на пар, который сочился из кружки, на секунду расслабляясь и забывая обо всех своих обязанностях. — Господин, Вам стоит отдохнуть. Давайте я схожу к Николаю и просто дам ему выпить успокоительного? — Фёдор глубоко вздохнул и покачал головой. Ему нравился голос Гончарова, тот был подобен колыбельной. Он действительно не прогадал в выборе подчинённого. — Нельзя. Успокоительное ему не поможет, если бы помогало, я бы даже не стал тратить на него времени, но всё не так просто… — тихо проговорил Фёдор. По пройденному опыту можно было чётко сказать, что в таких ситуациях помогало только снотворное. И то оно только отсрочивало неизбежное, да и к тому же у Николая была повышенная зависимость от препаратов такого типа, поэтому давать ему их было очень рискованно. Один раз он чуть не дошёл до передозировки и отравления из-за своего дикого привыкания. А Фёдор, как можно понять, не тот тип людей, которые наступают на одни и те же грабли, поэтому он зарёкся давать Гоголю снотворное. — Тогда… Может оставите его так? Вы в последнее время выглядите всё хуже и хуже, Вам нужен отдых, господин. — в голосе Гончарова слышалось сильное сомнение. А Фёдор задумался. Как бы его не раздражала сложившаяся ситуация, он просто не мог оставить Николая в таком состоянии, как минимум из-за тараканов в его голове. Но если говорить на чистую, то что-то внутри просто не могло позволить оставить беловласого разбитым и убитым. Видеть Николая тихим и спокойным казалось неправильным. Фёдору не нравилось видеть его таким. Ведь лицу Гоголя больше шла улыбка и вечно горящие глаза, нежели всепоглощающая пустота и серость. Только вот признать что-то такое было выше сил Достоевского, поэтому он сказал нечто совсем другое. — Я не могу оставить его таким. Он нужен для плана, без него всё пойдёт наперекосяк. — Гончаров лишь опустил голову и кивнул, жалостно смотря на хозяина со стороны. Состояние Фёдора его очень волновало. Он не спал уже несколько дней и идти к Николаю для него просто опасно. Иногда Иван всей своей душой желал, чтобы этот шут сквозь землю провалился и перестал жизнь Достоевскому портить, но пока эта мечта услышана не была. — Хорошо, тогда могу я Вам чем-то помочь? — Фёдор подумал несколько минут, опустив голову вниз. Чем Иван вообще мог бы ему помочь? Всё, что касается работы и разработки плана лежит сугубо на нём и Камуи, остальные, как правило, играют ключевые роли в этих планах, а с Николаем ему придётся разбираться самостоятельно, ведь Гончаров ему скорее голову открутит, нежели успокоит, даже если тот и ведёт себя тихо и спокойно. Хотя, даже несмотря на это, можно придумать маленькое поручение для Ивана, если тот так хочет. — Да, ты можешь кое-что сделать. Но не сейчас. Я позову тебя через какое-то время, будь на связи. А сейчас я продолжу работу, если тебе больше ничего не нужно. — Гончаров смиренно кивнул и, попрощавшись со своим господином, пошёл к двери на выход. И Фёдор вновь подметил то, как же ему нравится бесшумность Гончарова и то, как тихо и часто довольно грациозно тот выполняет некоторые действия. Николай никогда аккуратностью и тихостью не славился. Дай бог, чтобы после него в комнате всё целое осталось.       Достоевский тихо усмехнулся на такие мысли, а потом снова принялся за работу. Сейчас нельзя в облаках летать. День выдастся тяжёлым. Да, впрочем, и не только этот…

***

      Николай сидел в комнате уже около часа совершенно один. Он зажался в угол, обняв себя за колени и уткнувшись в них лицом. В голове кучей роились неприятные мысли. Было до отвратительного больно. А всё из-за Фёдора. Иногда он просто до ужаса жалел, что когда-то пересёкся с ним. Может быть его жизнь была бы легче без него. Он всё ещё желал убить, всё ещё хотел стать свободным, но просто не мог. Достоевский всё ещё плотно дёргал за ниточки, не давая ни убить его, ни умереть самому. Это уничтожало Николая морально. Он чувствовал последствия, сейчас он буквально задыхался от этого, вжимая пальцы в свои ноги. Он знал, что никуда не убежит от Фёдора. У него никогда не получится это сделать, ведь хозяином его клетки сейчас является именно он. Он морально держит Николая на привязи, не давая ему уйти.       И это одна из главных причин почему в голове Гоголя маячит идиотская баночка мышьяка, манящая его выпить её до дна. И с одной стороны он желает освободиться, избавиться от всех чувств, а с другой… Не будет ли это означать, что он сдался?.. Что Фёдор всё же смог стать той преградой на пути к его свободе, которую ему не хватило сил преодолеть?.. Николай знал ответ.       Ведь это была правда. Он правда был той преградой, которую Гоголь не сможет убрать. А если получится, то он убьётся от внутреннего диссонанса. Он уже стал зависим от этого человека и не сможет пережить его смерть. Насколько бы он не хотел стать свободным, сколько бы ни говорил, что убьёт Фёдора, он всегда понимал, что не сможет этого сделать. Достоевский просто не даст себя убить и… у Николая не хватит смелости и сил сделать это. Ведь это разобьёт его. Так не проще ли сдаться? Не проще ли прекратить и оборвать цепь, которой он привязан к Достоевскому? Может быть всё станет гораздо проще, если он просто избавится от физической оболочки. Хотелось бы, чтобы вместе с ней, он избавился и от всех эмоций, что гложут его без конца.       Именно с такими мыслями Гоголь с пустым взглядом встаёт с пола и молча смотрит на ту самую баночку мышьяка. Будет явно неприятно…

***

      Фёдор быстро и скоро шагал к комнате Николая. Он совсем потерялся во времени за работой и совершенно забыл о том, что хотел зайти к нему. Внутренне он молился, чтобы в комнате не был обнаружен труп беловласого. За ним шёл Иван, что еле поспевал за своим господином. Ему было непривычно делать что-либо в такой спешке. Да и видеть Фёдора таким рассеянным тоже, видно недостаток сна сильно сказывается на его состоянии и это более чем видно. Гончаров чувствовал себя потерянно из-за этого.       Остановившись у самой двери, Достоевский глянул на Ивана и быстро сказал. — Стой здесь. Если в ближайшие десять или пятнадцать минут я не дам тебе никакого поручения, то можешь смело отправляться в свою комнату. — после этого Брюнет тут же скрылся за дверью в комнату Николая, даже не дав ответить подчинённому что-либо в ответ. Это… Огорчало…       Но сейчас Фёдору было просто не до этого. Как только он зашёл в комнату, то первым, что он увидел, был согнувшийся Гоголь, а рядом с ним до боли знакомая банка с открытым горлышком и с разлитым внутренним содержимым. Каким бы не был Достоевский правильным и сдержанным, внутри хотелось сквернословить только так. Он чуть ли не подбежал к Николаю, хватая его за щёки и заставляя смотреть на себя. Тот был слишком бледным и это было видно, даже в столь плохо освещённой комнате. — Сколько ты выпил? — чётко и твёрдо спросил Фёдор, пытаясь сфокусировать взгляд Гоголя на себе. — Т-треть… — послушно ответил собеседник. Его руки судорожно дрожали, а горло ужасно жгло. Желудок болел, зато моральная боль потерялась где-то на фоне, к счастью Николая. Он закрыл рот ладонью, прикрыв глаза.       Достоевский выругнулся, вскакивая и быстро выбегая из комнаты. — Иван, принеси уксус, молоко и много тёплой воды. Быстро. Сразу неси в комнату. — сказал Фёдор, смотря мрачно и остро. Гончаров лишь кивнул, бегом направляясь на кухню. А сам он быстро пошёл в ванную за тазом. Нельзя, чтобы мышьяк довёл Николая до летального исхода.

***

      Николай, дрожа, держался за плечо Фёдора, пока он сам совместно с Гончаровым поили его водой и молоком. Его вырвало уже несколько раз, казалось, что следующим из него выйдет собственный желудок, который без конца болел. Было до отвратительного тошно. Хотелось умереть. Только вот в таком окружении ему никто этого бы не позволил. Рядом лежала куча разных таблеток, которые в Николая силой затолкал Фёдор, не дав выплюнуть. Он понятия не имел, что ему дали, но эффект от этих таблеток он не чувствовал. Тошнота вновь давала о себе знать, несмотря на то, что глотка была уже изодрана и безумно болела. И вот снова…       Иван сочувствующе смотрит на Николая, Фёдор сосредоточен лишь на том, чтобы очистить яд из его желудка. Достоевский вновь берёт стакан воды и ещё пару каких-то таблеток и заставляет Гоголя перевести на них взгляд. Пить эту гадость не хотелось. Но его никто не спрашивал. И вновь в него пихают эти ужасные таблетки, заставляя запить водой, от которой у него скоро желудок скрутит. Так плохо он не чувствовал себя давно.       После принятия Николаем очередной дозы таблеток Фёдор отодвинул таз и подсел ближе к нему, устраивая его голову у себя на груди. Он видел как дрожали руки сообщника и в каком уязвимом состоянии тот был. На глазах виднелись слёзы, а сам он периодически всхлипывал. Проще говоря, состояние было хуже некуда. Конечно, самому Достоевскому эта пытка удовольствия не приносила, но ради сохранности Николая он заставил его пройти через всё это. Если бы это был кто-то другой, с большей долей вероятности он бы даже не стал тратить времени на этого человека, но это был Гоголь, поэтому терять его не хотелось категорически. Иван встал, забрав таз и пустые бутылки с водой, и вышел из комнаты, под немой кивок брюнета, а сам Фёдор прижал Николая ближе, проходясь пальцами по его волосам. На лбу была видна испарина, а глаза с гетерохромией были закрыты. Только шумное дыхание выдавало его состояние. Достоевский тихо спросил, опечаленно вздохнув. — Ну и зачем? Себе же только хуже сделал… — со стороны Николая послышался тихий всхлип. Он не хуже Фёдора понимал своё состояние, но ответить не смог бы ни за что в жизни. Человек, сидящий перед ним, манил его, он хотел стать ближе, высказать всё, что мог, но… Это ведь прямой признак того, как он зависим от него… — Можешь не отвечать. Я знаю. — эти два слова ощущались ножом в груди. Ещё бы он не знал… Сам же довёл его до такого состояния. Сам сделал его зависимым. Он манипулировал и играл с ним, как только вздумывалось его голове, и Николай, будучи жертвой, прекрасно видел во что это вылилось. Не убить и не умереть самому. И он не умрёт до тех пор, пока этого не захочет его мучитель.       И даже так. Даже несмотря на все эти страдания, Николай тянется к Фёдору. Обвивает руками его торс, крепко сжимает в объятиях и утыкается туда же, всхлипывая. А Достоевский только содействует. До непривычного мягко проводит по его спине рукой, хотя даже через ткань можно почувствовать какая она холодная. Как необычно видеть этого демона нежным. После этой мысли на его щеке довольно аккуратно размещается рука, а казавшиеся до этого пронзительными глаза смотрят с толикой сожаления, что выглядит необычно, но до странного сильно заставляет Николая расслабиться. — Ты же знаешь, что я не специально? — тихо спрашивает Фёдор. В голове у Николая просто куча разных мыслей, которые прыгают друг на друге и не дают собраться и выдавить из себя хоть что-то вменяемое. Он отвечает размыто, сам того не осознавая кивает, и чувствует как холодные пальцы на щеке нежно её поглаживают. Вторая рука переходит на другую щёку и притягивает его ближе к Фёдору, который дарит мягкий поцелуй в лоб. Николай, кажется, начинает млеть от такого. По спине пробегают мурашки. Даже мысли замирают при таком раскладе, выражая лишь искреннее удивление ситуацией. — Не пойми меня неправильно, но иногда твоё безумие просто сносит наповал. Сейчас совсем не то время, когда я могу контролировать всё до последней мелочи, а у тебя в голове чёрт пойми что творится, да так, что даже мне сложно держать тебя в руках. — Николай мысленно усмехнулся. «Чёрт пойми что»… Прямо в точку. Его мысли действительно кишат такими тараканами, которых даже самым тяжелейшим средством не прогнать. А Фёдор пытается, делая хуже только ему. А всё же как бы больно это не было, это ведь забота, да? Больная, но забота. Вредящая, а всё равно забота… И, если говорить честно, то Николай не против этой заботы, как бы она ему не вредила. И как бы больно не била эта мысль, но он понимал, что это ненормально. Хотя… Что в его жизни вообще можно описать таким словом? Надо понимать, что другой любви и не суждено родиться с таким невменяемым психопатом, как он. Тем более с Достоевским. — И мне жаль за то, что всё так вышло… Будь я более собранным такого бы не произошло. — такие слова бьют прямо в сердце. И даже Николаю сложно понять ложь это или правда. Хотя он, конечно, больше склоняется к тому, что это очередная тонкая ниточка, за которую так искусно дёргает Фёдор. И, пожалуй, ему просто стоит смириться с тем, что в ближайшее время эти нити будут обвивать его очень плотно. Он не сможет от них избавиться. Уж точно не сейчас. Он понимает это по тому, какое действие на него оказывают слова Фёдора, как мысли затихают на фоне его голоса. Как он становится спокойнее, как только слышит его. И даже мышьяк и его последствия становятся совсем далёкими от Николая. Его внимание сосредоточено на чужих руках, плавно гладящих его по скулам, по голове, по спине. Это всё просто травит какие-либо мысли о непослушании. Какие-либо мысли протеста. Давят метко, чётко, но не так больно. Тихо, по-одной. И на этот раз Николай не может сказать наверняка, понимает ли он влияние Фёдора на него или нет. Сейчас его просто волнует не это.       Гоголь чуть приподнимается, обвивая чужую шею руками и утыкаясь в плечо Достоевского. И он чувствует отдачу. Мягкие поцелуи на щеках всё ещё заставляют млеть, пробуждая в нём волну, на удивление, нежных эмоций.

Это такая больная любовь, но ему иногда так нравится быть безвольной куклой в руках такого искусного кукловода. Особенно учитывая то, что к своим куклам он относится достаточно бережно.

А к нему — особенно.

***

      Сигма шёл по коридору, намереваясь отдать документы Фёдору и наконец уйти в своё казино. С прошлого дня он не видел Николая и был более чем рад этому. Мысли о его заведении притупляли негодование и раздражительность, вызванную тем, как резко на него свалили обязанности по калибровке информации. Он глубоко вздохнул, проходя в коридор, ведущий в офис Достоевского.       Да вот только день и удача явно были не на его стороне. Резко перед ним появляется портал, сбивший с толку, а дополнительно заставивший его свалиться в другую комнату и уронить к чертям все документы. Мысленно выругнувшись на Николая и проклянув его дважды на всех известных ему языках, он с огорчением подметил, что документов тут же не стало. Шикарное начало дня.       Делать было нечего, пришлось идти к Фёдору и объяснять сложившиеся обстоятельства.

***

— Просто появился, телепортировал тебя и забрал документы? — удивлённо переспрашивал Достоевский, держа в руках чашку чая, только что заваренную Гончаровым. Сигма кивнул, нахмурившись, Гончаров, кажется, по виду лица разделял с ним негодование, вызванное шутом. Это во многом сближало Ивана и Сигму, из имеющихся в организации только они были жертвами непоседливого Николая и это просто утомляло. — Д-да! И я теперь понятия не имею, где могут быть документы… — подавленно сказал парень. Гончаров посмотрел на него с неподдельным сожалением, пока Фёдор отпивал свой чёрный чай из чашки. После этого он просто усмехнулся, поймав сразу два удивлённых взгляда. — Видимо у него сегодня хорошее настроение. Не волнуйся, я разберусь. Можешь идти в своё казино, если смогу, то уговорю Николая тебя подбросить. Ты тоже свободен, Иван. — со спокойной улыбкой сказал Достоевский, будто новость, что информация попала в руки Гоголя, его совсем не смущала. Подчинённый и сообщник, кажется, были одинаково обескуражены такому. Учитывая, что мог сделать этот шут помойный с бумагами, повод для волнения более чем был. «Хорошее настроение?.. Он вчера мышьяком себя чуть не убил… Что с этими двумя вообще не так?..» — Сигма поморщился, но ничего не ответил, лишь смутно кивнув и глянув на Гончарова. Тот был не менее смущён поведением Фёдора. В конце концов они вместе вышли из офиса и, в тишине пройдя какое-то расстояние, разделились, кто куда.       Фёдор глянул в свой монитор, а потом глубоко вздохнул. Как странно он наверное выглядел пару минут назад. Но его не могло не успокоить то, что состояние Николая нормализовалось. Он улыбнулся и сказал куда-то в пустоту. — Ну и? Ты собираешься отдать мне информацию или так и будешь скрывать её от меня? — в несколько шутливом, но спокойном тоне спросил брюнет, не отрывая взгляда от монитора. Откуда-то со стороны послышался тихий смех и прямо перед Достоевским на столе появились нужные ему бумаги. На его лице расплылась довольная улыбка и послышался тихий смешок. — Спасибо. — но Николай не думал заканчивать встречу на этом, подходя к Фёдору и улыбаясь в своей обычной манере. Он наклонился к столу на уровень лица собеседника и посмотрел на него. — А как же Сигма?~ — игриво спросил он, явно задумав что-то. По тону было понятно, что что-то несерьёзное и больше детское, нежели опасное. Фёдор повернулся к нему лицом, молча вопрошая несколько секунд, что именно имел в виду Николай, а потом улыбнулся, догадавшись. — А, понял. — сказал Достоевский в той же игривой манере, что и Гоголь. После этого он чуть отодвинул кресло и встал, пальцами взяв Николая за подбородок и притянув к себе, сливаясь в мягком, но коротком поцелуе. Это вполне удовлетворило беловласого. — А теперь пойди и помоги Сигме добраться до его Небесного казино. — сказал Достоевский, довольно улыбаясь и вновь садясь за своё рабочее место. Николай тоже был более чем доволен и лишь кивнул, взявшись за край плаща и тут же пропав из комнаты.       И всё же Фёдор порой был рад резким изменениям в поведении Гоголя. Время от времени это было очень полезно.