Нельзя... нельзя...

- Ты чего тут? В темноте не видно, кто спрашивает, но голос... Голоса я не путаю. Даже когда они меняются вот так, встревоженно. Юлька! Ну кто ещё может шарахаться ночью, вдали от всеобщего веселья, выбирая уголки где темнота темнее тёмного, а капельки света разбрызганы так высоко, что нисколько не тревожат тьмы, лишь придают ей окончательную и бесповоротную красоту, что с размаха бьёт по рёбрам и мешает дышать. Юлька - это хорошо. Юлька умеет понимать, даже если ей не сказать и половины слова. Поэтому я показываю ей изрядно поюзаную сигарету, которую собираюсь закурить уже, наверное, минут сорок. Потом соображаю, что не видно же - ни-хре-на! - Курю, - объясняю я темноте. На что она не спешит с ответом. Слышу лёгкий перестук каблуков, как будто Юлька не решается сделать шаг и мнётся. Ему вторит мягкое покачивание волн. Волны умеют говорить даже беззвучно. Иногда они почти ласковы, словно хотят вас утешить. Наш паром, прикованный в паре метров от берега, внутри которого сейчас поёт и веселиться свадьба, казалось бы из тех, что совсем не нуждается в утешении, но... Волны считают иначе. И Юлька тоже. Я слышу осторожные шаги по металлическим ступенькам, слышу напряжённое дыхание, что становится всё ближе и ближе, почти слышу её дрожь. Интересно почему она не включит фонарь на телефоне? И почему этого не делаю я? Спохватившись протягиваю в темноту руку, сжимаю холодные пальцы и помогаю встать рядом. - Дай сигарету, - как-то устало просит она. И я сквозь сладкий аромат диоровских духов, слышу горечь в её голосе. - Ты же бросила? - напоминаю я. - Бросишь тут! - нарочито сварливо ворчит она. - У меня передоз этого вашего - "счастья". Мне надо отравиться. Не боись, я не взатяг. Вот только Юлька умеет произносить слово счастье, как самое грязное ругательство. И от этого почему-то пробивает на улыбку. Хотя возможно это водка, которую она подливала, мне в шампанское. Гадость самой высшей марки, но зато как обезболивающее отлично работает. По крайней мере, я смог сбежать не сразу, поджав хвост, а высидел на горящем подо мной стуле несколько бесконечностей подряд. Да и сейчас. Мне не больно. Мне пусто. Как будто всё что могло болеть из меня выдрали разом. И осталось?.. Да, если бы я знал. Даю сигарету и вежливо чиркаю зажигалкой. На минуту вижу Юлькино лицо - красивое, и уставшее, и такое - понимающее что ли. Словно курит она сейчас не банальный табак, а все скорби мира. - Никто ничего не понял, - говорит она, за секунду до того, как снова исчезнуть в темноте. И я понимаю, что мне всё ещё больно. От банального воздуха, что втекает в лёгкие расплавленным свинцом. - Голову наклони к подбородку, - командует тьма надо мной. И голос у неё настолько жёсткий и властный, что я невольно подчиняюсь. - И дыши. Вдох через нос. Выдох через рот. Глубоко. И тьма дышит. Вместе со мной. И я снова подчиняюсь. И даже воспоминание о недавно пережитом позоре и злое раскаяние смешанное с отчаянием отступает перед этим почти яростным, но таким бесконечно ласковым голосом. - Я сказала, что мы с тобой поспорили на бутылку вискаря. И вся эта история случилась из-за этого. Ещё и приврала, что ты по честному сопротивляться, но не смог меня победить. В конце мы все дружно посмеялись. Даже виновники торжества. Вот как Юльке это удаётся? Найти слова, которые меняют вообще всё. С меня как будто снимают плиту. Мою. Могильную. И хотя дышать всё ещё больно. Я понимаю, что мне не обязательно лезть в петлю. А ведь ничего не предвещало. Маша собралась замуж. И решила, что хочет на свадьбе видеть всю нашу кафедру. Во главе с Юлией Владимировной, которая может и не бессменный наш зав, но человек настолько душевный, что без неё любой праздник не в праздник. И ничего бы страшного, если бы тамада не придумал конкурс на самое зашкварное признание в любви. Нужно было просто рассказать историю, где ты признавался в любви самым тупым способом. Я, конечно, мог бы соврать, что ничего такого в моей околокнижной жизни никогда не было, и никто бы не засомневался. Но пара стопок вискаря, внушили мне такой невероятный оптимизм, а самое главное такое неутолимое желание пиздеть... Что я взял и рассказал, как несколько лет назад, захотел подшутить над коллегой, создал фейковую страницу на ныне порицаемом ресурсе и написал от женского имени с признаниями в самых, что ни на есть романтических чувствах. Поначалу рассказывать тупую историю было даже весело. Ведь я не рассказал, что в шутке было так мало шутки, и так много тяги, в которой я не признавался даже себе, и что между началом нашего общения и признанием было семь месяцев чего-то совершенно невероятного. Общения душа в, мать её, душу. Взаимопонимания, взаимоподъёбывания, взаимопритяжения. А потом я неведомым мне образом спалился, что не девица. И на прямой вопрос, правду сказать так и не смог, но и спрятать своё тёплое и глупое чувство не смог. Поэтому поступил, как настоящий мужик. Слился. Потом ещё с полгода ходил, словно с головы до ног залитый воском. И не жил. И не дышал. И не видел ничего вокруг, кроме серости. И почти два года привыкал к тому, что больше никогда в моей жизни так не будет. И никому. И никогда. Ни намёком. И только на свадьбе меня разорвало. Где-то ещё там, во дворце бракосочетаний, когда счастливая Маша порхала над землёй опираясь на руку того, кого мне так хотелось спросить, а с ней ты тоже ночами на пролёт обсуждаешь Сартра и сумерки богов? Хотя кто знает. Маша умная девочка. У нас в принципе на кафедре другие не выживают. Я выпил раз, выпил два, а потом ещё много-много раз. И когда тамада объявил дурацкий конкурс, мой язык повёл меня, но не до Киева, а прямиком в бездну. В которую я рухнул, когда вдруг растерявший всякую благость и веселье жених, зачем-то сказал, что писал я ему. Дальше было так много ахов, охов и шума, что я сбежал. Только вот забыл, что паром наш отрезан от берега, приличной полоской тихо-ласковой, но ледяной воды. И пока я размышлял стоит ли мне броситься в объятия Посейдона, или сначала поискать капитана, а уже потом где-нибудь тихонько удавиться, как и полагается предателям, Юлька оказывается всё за меня разрулила. Юлька она такая, как ядовитая орхидея, умеет словами жалить, как иглами, но если уж она берётся решить проблему, то остановить её... всё равно что скорый поезд на полном ходу. Если она сказала, что все поверили в наш с нею спор, значит поверили. Она умеет людям не только зубы заговаривать, но и все самые далёкие мыслишки. - Значит, можно жить? - спросил я себя. Кажется вслух. - Нужно! - ответила мне Юлька. И обняла.