Иные оттенки любви

      Порш знает не понаслышке о плюсах холода в баре. Это весьма удобно и выгодно: стоит лишь немного подкрутить кондиционер, спрятать от всех пульт на самую дальнюю полку — и вот у стойки уже толпа, готовая скупать любое пойло, лишь бы согреться. В расход идет весь имеющийся алкогольный арсенал, и у Порша нет сомнений: предложи он этой замерзшей толпе паленку, они осушат её до капли, даже не поморщившись.       В каком-то смысле жаль, что у Дже вообще не водилось такой низкосортной выпивки — прибыли бы получили куда больше… А с другой стороны, и так вполне неплохо справлялись.       К сексуальному молодому бармену с двумя намеренно расстегнутыми пуговицами на рубашке стоило лишь добавить подкрученный как надо кондиционер — и вечер можно было считать удавшимся. Он не просто спасал людей от невыносимой жары Таиланда, но и оказывался весьма полезным инструментом алкогольного бизнеса. А в тандеме с очаровательным парнем за стойкой — это означало непрекращающийся поток чаевых. В общем, такие уловки приносили одни лишь плюсы.       Времена работы в баре давно миновали, но Порш распознает этот приём с кондиционером сразу, как только входит в бар Йок. Только теперь, спустя время, холод даже для него, привычного к таким трюкам, кажется явным перебором. Если кому-то и комфортно, то разве что тем, кто разгорячённо танцует на забитом танцполе. Сам же Порш ощущает, как по его не прикрытым майкой плечам устраивают забеги мурашки; пять шотов, выпитых подряд, не греют вовсе, а попытки найти пульт от кондиционера ни к чему не приводят — его не оказалось в привычных местах, где раньше прятал его сам Порш. Надежды на Дже оказываются ещё более бессмысленными: окрылённая чем-то женщина лишь щебечет что-то о важных делах, треплет по щеке — будто он грёбаный ребёнок — и выпархивает за дверь.       Но ладно. Если подумать, проблемы с кондиционером — это сущая ерунда по сравнению со всем остальным в этом унылом и напряжённом вечере.       Они заявились в бар к Йок вчетвером — своей не самой адекватной компанией. Порш с Кинном собирались провести вечер вдвоём, но из-за не самых приятных обстоятельств решили пригласить Тайма с Тэ — чтобы хоть немного создать иллюзию досуга.       Двое последних, справедливости ради, худо-бедно напоминали людей, состоящих в отношениях, пусть и с нескончаемыми кризисами. Чего точно нельзя сказать о Кинне с Поршем: они больше походили на карикатурную, вечно ворчащую пожилую парочку, женатую не от большой любви и терпящую друг друга уже лет сорок, спя в разных постелях последние пятнадцать. Их принципиальное молчание в машине, сухие вопросы и отрывистые ответы исключительно по делу сразу дали понять Тэ, что у друга и его парня в отношениях сейчас не всё гладко.       Поездка в бар с целью развеяться и отдохнуть должна была, по идее, приблизить их к примирению и подтолкнуть к какому-то решению. Обычно им хватало получаса после приезда, прежде чем след обоих терялся у какой-нибудь изнутри запертой подсобки. А затем, спустя время, когда Порш, довольный и расслабленный, полулежал на Кинне, устроив голову на его плече, компания безобидно шутила об их нелепых ссорах и удачном примирении. В такие моменты Кинн позволял себе тёплую, слегка смущённую улыбку, быстро пряча её в родных смольных волосах.       Но сейчас ни толчка, ни сдвига — это странно и так непривычно. Кинн ходит кругами вокруг молчаливого, игнорирующего его Порша, ничего не говорит, нервно пьет виски и, судя по складочкам между бровей и подрагивающим губам, то и дело пытается что-то сказать, но каждый раз передумывает, пряча глаза. То хмуро наблюдает за Таймом (тот бесстыдно трётся о чьё-то податливое тело на танцполе), то бросит умоляющий взгляд на Тэ — словно тот может что-то сделать со всеми этими ситуациями, — и только потом его задумчивые, грустные глаза останавливаются на надутом Порше. И так по кругу уже отвратительно медленный час.       Если кто-то и получает удовольствие от этого паршивого вечера, то, вероятно, только Тайм, который скачет на танцполе с каким-то смазливым парнишкой, даже не утруждая себя запомнить его имя.       Это недоразумение в узких джинсах и нелепой огромной серой футболке приметило эпатажного красавца Тайма почти сразу: долго не сводило с него взгляда, некоторое время не решалось подойти, а затем всё же осмелилось. И если заинтересованные взгляды незнакомца Тэ ещё мог стерпеть — всё-таки его Тайм действительно чертовски хорош собой, — то стоило парню нахально подойти, сверкнуть хитрым кошачьим взглядом и пригласить Тайма на танец, как в груди Тэ всё разом рухнуло и тут же поднялось волной ревнивого гнева. Но высказаться он не успел: подвыпивший Тайм улыбнулся — не только глазами, подведёнными лёгким макияжем, но и белозубой улыбкой — и, не раздумывая ни секунды, согласился на танец, увлекаясь незнакомцем на танцпол.       Тэ, пытаясь представить себя здесь в полном одиночестве, отвел взгляд к барной стойке и медленно прикрыл глаза, выдыхая через нос всю волну негодования, пока горячий поток унижения скользил по его гладким щекам. Вот это… вот это действительно больно. Так подло с ним еще никто не поступал. Определенно не так.       Проходит еще добрых полчаса, в течение которых Тайм остается на том же месте со своим новоиспеченным поклонником, а Тэ ощущает, как весь спектр его эмоций стягивается в болезненный узел в груди. Страх. Стыд. Унижение. Боль. Так много всего, чего другие даже не видят и могут лишь представить. Тяжело вздохнув, он приоткрывает глаза, вдруг осознав, что не помнит, когда вообще их закрывал.       Может, стоит выбросить все его вещи из окна окончательно и бесповоротно?       Размышляя об этом и бросая очередной ревнивый взгляд на Тайма, Тэ замечает, как в Кинне, все это время стоявшем рядом, что-то меняется: спина выпрямляется, а складка на лбу постепенно разглаживается. Взгляд его темных глаз устремляется к плечам Порша и улавливает те самые пресловутые мурашки. В этот момент время будто замирает: Кинн стягивает с себя пиджак, его брови вновь хмурые, еще секунда — и он приближается к возлюбленному, скрывая за внешней решимостью, как глубоко его ранит и душит полное игнорирование со стороны человека, которого он любит всей душой, даже если все еще немного на него сердится.       Кинн слишком уязвим в таких вещах. — Говорил же тебе, одевайся теплее, осел ты упрямый.       Порш чувствует на плечах легкую тяжесть и знакомый дурманящий запах, от которого пальцы на ногах непроизвольно поджимаются. Эти чувства моментально пробуждают в нем что-то, запускают обратный отсчет. Он по своей природе — лидер, но сейчас все его силы уходят на то, чтобы сохранить каменное выражение лица. Горячее тепло пиджака окутывает тело, и расстаться с ним уже не хватает решимости. Губы сжимаются, взгляд уходит в глубину плещущейся жидкости на дне граненого стакана. Это так странно — всем сердцем хотеть поддаться человеку, стоящему рядом, и в то же время не удостоить его даже взглядом на протяжении всего вечера. — Ты и дальше собираешься меня игнорировать? — Кинн не выдерживает: его губы подрагивают в нервной, горькой усмешке. — Просто прекрасно, Порш. Скажи мне, на хрена тогда мы вообще сюда приехали? Почему ты вечно такой…       Из кармана его брюк раздается звонок телефона, и Порш почти незаметно выдыхает с облегчением. Впервые за последние две недели он не испытывает желания запустить этот чертов смартфон в стену.       Кинн раздраженно фыркает — перспектива тратить время на звонок его совсем не радует. Но один взгляд на дисплей дает понять: сбросить не получится, даже если он очень захочет. Короткое: «Я приду, и мы поговорим», — и он отворачивается, поднимая трубку всего через несколько шагов по направлению к выходу. Порш только сейчас отрывает взгляд от стакана и проводит его крепкую спину — она исчезает за дверьми. — Думаю, стоит выпить еще. Ты так не считаешь? Устал ждать этого сучьего бармена, он уже полчаса как свалил в толчок.       Обращаясь напрямую к сидящему рядом Тэ, Порш чувствует, как у него саднит горло — ощущение, будто молчал долгие длинные месяцы. Одновременно с этим Киттисават молча продевает уже немного согревшиеся руки в рукава пиджака Кинна, встает и бесцеремонно уходит за барную стойку. — А ты что, не побежишь за Кинном? По-моему, разногласия никогда не мешали тебе защищать его так, будто от этого зависит вся твоя жизнь, — Тэ невесело, почти раздраженно хмыкает, допивая остатки своей пина колады. — Иногда это чертовски бесит, ты в курсе?       Тэ не только раздавлен, но еще и изрядно пьян, а алкоголь делает его язык совершенно бескостным. На самом деле он любит Порша — любит за то, что тот делает его лучшего друга счастливым и любимым. Он искренне уважает его преданность, восхищается тем, каким надежным другом и крепким плечом он является. Пусть он немного раздолбай, но когда от него многое зависит, тот ещё трудяга. Именно поэтому Тэ осекается и замолкает. Он не понимает, зачем вообще пытается его уколоть.       Если кто-то в этом и виноват, то только алкоголь. И еще кое-кто. Тот, в чью сторону ему противно даже смотреть.       Изменщик и обманщик, разрушивший его жизнь. — В курсе, — Порш, кажется, не обижается, но улыбка напоминает выражение побитого щенка — до жути грустную и выжатую, она сжимает сердце Тэ, заставляя его мгновенно пожалеть о своих словах. — И знаешь, побежал бы, не будь уверен в усиленной охране. Но у меня расставлены патрули на несколько километров, а здесь дежурят как минимум пятеро. Трое в форме, двое — под гражданскими. Так что, можно сказать, прикончить этого идиота имею право только я.       В этом с Поршем точно нельзя спорить. Он относится к своим обязанностям с такой скрупулезностью, что никто не может его в этом упрекнуть.       После окончательного ухода от дел второй семьи, господин Корн назначил Порша начальником охраны — сам Киттисават долго и упорно настаивал на этом назначении, пришлось провести немало закрытых совещаний. И когда защита Кинна стала его главной обязанностью, Порш взялся за работу с полной отдачей: в первый же день он полностью пересмотрел систему охраны поместья, а затем, когда его полномочия окончательно вступили в силу, провел жесткий отбор новых телохранителей, уволив половину старого состава без особых сожалений.       К тренировкам Порш всегда относился особенно строго, очень редко доверяя их кому-либо, занимаясь этим самостоятельно — основательно и серьезно. Под его руководством телохранители стали еще более собранными, с осанкой прямой, как никогда. Для них, возможно, нелегко служить у возлюбленного главы клана, но зато теперь Тэ почти не переживает о безопасности своего лучшего друга. — Прости, Порш, не знаю, как эта чушь с языка сорвалась, — Тэ тяжело вздыхает и трёт виски, отставив пустой бокал. — Я… просто… — Да не объясняй, я всё вижу. Я, может, и не умный, но слепым меня точно не назовешь, — Порш на долю секунды бросает презрительный взгляд на Тайма. — И ты прав, я слишком дотошен, когда речь заходит о защите Кинна, это может раздражать. Меня многие за это и не любят. — Ну, слушай, может, за твоей спиной и шепчутся, но только потому, что боятся и уважают. В лицо, так-то, и не скажут того, что шепчут за дверями. А это уже кое-что. — Может быть. Только вот сейчас мне совершенно не до этого. Держи, — Тэ принимает бокал с напитком, втягивает в себя аромат свежего лайма. — Для этого выматывающего и унылого вечера нам подходит классическая «Маргарита». Поверь, ничего лишнего. Помогает с накатывающей к глотке депрессией, гарантирую.       Тэ снова скользит взглядом по танцполу: Тайм, бессовестный утырок, продолжает тереться о податливое тело молодого парня, совести, похоже, за это время не прибавляется ни на грамм. Тайм не стесняется присутствия своего парня в одном помещении с другим, и это добивает сильнее всего. Взгляд Тэ темнеет, когда он видит, как Тайм на его глазах целует чужую шею, а пальцы забираются под серую футболку незнакомца. И это, сука, какого-то хрена так больно, будто в первый раз.       Они с Поршем, не произнося тоста, просто молча пьют. Тэ прикрывает глаза, позволив горлу согреться, а своей потрепанной душе — хоть немного забыться.       Вкус текилы сменяется гармоничными нотками лайма, а послевкусие идеально завершает апельсиновый ликер. О, Будда, этот напиток просто идеален. Ничего лишнего, как Порш и говорил. Талант бармена действительно не пропьешь. — И долго ты собираешься это терпеть? — Порш, пристально смотря на Тэ, отставляет пустой бокал, опирается ладонями о столешницу и машинально облизывает губы, кидая взгляд в сторону танцпола. — Я о всем этом дерьме.       Как будто бы вопрос требует уточнений. Тэ задыхается от слов, застрявших в горле, они никак не выходят. Озвучь их — и он сразу станет жалким посмешищем, еще более жалким, чем сейчас. Порш вряд ли поймет его, Тэ и сам с трудом воспринимает всю абсурдность этих отношений, особенно теперь, когда Тайм так открыто флиртует и заигрывает с кем-то при нем, когда он в первый раз так откровенно танцует с чужим при нем… Тэ почти не выдерживает этот мрак в голове, а присутствие друзей только усугубляет ситуацию, делая её сумасшедшей и болезненной.       Хотя не то чтобы те не знают.       Кинн, как друг, сотни раз утешал Тэ, когда тот приходил в слезах посреди ночи. Он никогда его не выгонял, всегда прятал под своё крыло, отпаивал крепким чаем (или напитками другого калибра), давая переночевать. Все телохранители Терапаньякунов всегда пропускали его в поместье, даже в самый поздний час и от этого сердце Тэ предательски сжималось. А Кинн, готовый провести бессонную ночь ради него, ранил сильнее всего, ведь его адская загруженность была известна всем.       Порш тоже не мог не знать. Будучи партнёром Кинна и их с Таймом другом, он точно давно начал подозревать неладное.       Тэ чётко читает это сейчас, в молчаливых эмоциях на лице Киттисавата: тот не высказывает всё вслух, но Тэ отчётливо слышит его слова в своей голове.       Молча пряча взгляд, полный стыда и отупевший от выпивки, на стойке, Тэ оставляет очередной пустой бокал. Напиток, который казался безумно вкусным всего несколько секунд назад, теряет все свои яркие краски. Вместо сладости во рту остается гнилая горечь, от которой немеет язык и к горлу подкатывает тошнота. — Ладно, спрошу по-другому: почему ты все еще не отстрелишь выродку яйца и не бросишь? — Порш внимательно следит за реакцией Тэ, а после скользит по танцполу опьяненным и тусклым от презрения взглядом и вылавливает из толпы Тайма. — Ты ж тот еще красавчик, хули прожигаешь охрененные молодые годы с таким, как этот? Да если бы я увидел что-то подобное с Кинном… — Ты не увидишь, — жестко перебивает Тэ, поднимая глаза и небрежно утирая почему-то потекший нос. — Никогда не увидишь, Порш. Если Кинн любит, он отдает все без остатка. Так было с Таваном, — Тэ запинается, осекаясь, слишком поздно вспомнив о тяжести этой темы. Порш в задумчивости опускает взгляд и Тэ это улавливает, цепляясь за каждую маленькую эмоцию на чужом лице. — И тем более с тобой, если уж на то пошло. Кинн никогда никого так не любил. Ему ты можешь доверять. — Я доверяю, — без колебаний отвечает Порш, брови сводятся немного к переносице и это забавным образом напоминает недовольную эмоцию Кинна. С кем поведешься, как говорится. — И тем не менее, вы оба вели себя как бабы склочные весь сегодняшний вечер, — Тэ пожимает плечами и даже немного выдыхает, радуясь успешной смене темы. Зачем обсуждать свои отношения, когда можно было попробовать перебраться на чужие? — Ну, во-первых, мы не из-за этого поругались, дело не совсем в доверии. Точно не в плане отношений — Порш, занятый застегиванием пуговиц на пиджаке Кинна, выглядит слишком серьезным для своего дела и вызывает у Тэ неподдельную короткую грустную улыбку. — А во-вторых, не перетягивай одеяло. Мы говорили, вообще-то, о тебе.       Ага, если бы меня еще кто-то спросил, хочу ли я об этом разговаривать, — с этими мыслями Тэ вздыхает. Выбора у него, скорее всего, нет. Да и, справедливости ради, пьяному поплывшему мозгу слишком сильно хочется поныть и позволить всем терзающим мыслям вырваться наружу. — Ну хорошо. Ты спрашиваешь, почему я не расстанусь с ним? — получив кивок от отвлекшегося Порша, Тэ продолжает: — Звучит легко, Порш. Легче, чем сделать на самом деле. Мы с Таймом были вместе уже много лет и… перечеркнуть все произошедшее между нами оказывается не так просто, как оно звучит, даже если я понимаю, насколько Тайм удобно устроился. Я… я давно знаю, что нашим отношениям конец и обоим будет лучше идти своей дорогой, но… меня губит эта гребаная эмоциональная привязанность к нему, понимаешь?       Порш тяжело вздыхает и медленно кивает головой. Кажется, все-таки понимает.       Тэ, теряя на секунду все слова, берет в руки графин с водой и наливает в свой пустой стакан, чтобы хоть немного занять дрожащие руки, стараясь привести мысли в порядок. — Я столько раз пытался уходить, ты представить себе не можешь, разбивал тарелки, выкидывал вещи из окна. Обещал не впускать и никогда не прощать, а потом… пара месяцев, и он на пороге моей квартиры, и в этот же вечер я помогаю разбирать ему чемодан… — не прекращая дрожать, рука берется за стакан и губы, подрагивающие в такт рукам, приоткрываются, чтобы впустить прохладную жидкость, слегка облегчая чувство мерзкой тошноты.       Он сразу замечает, как Тайм уводит своего спутника с танцпола, и они на мгновение пропадают с поля зрения. Однако Тэ быстро находит в толпе их сцепленные ладони, исчезающие и появляющиеся где-то у входа к туалетным кабинкам, и зубы от осознания происходящего злобно сжимаются, сводясь слишком сильно, до пробирающего уши скрипа. — Я слишком эмоционально привязан к нему, Порш, — Тэ до побеления сжимает в руке стакан, с трудом возвращая глаза к собеседнику, стараясь не думать о происходящем, — Нас многое связывает: мы начали встречаться еще в старшей школе, отношения продолжились и после поступления в университет, куда мы поступили втроем: как ты знаешь, Кинн тоже учился с нами, — Тэ побито улыбается, приятные, теплые воспоминания впиваются слишком глубоко и в без того раненое сердце. — И… все началось с первой крупной студенческой вечеринки. Тайм тогда подцепил красавчика-старшекурсника, пока я полвечера искал его, успев всего себя жутко извести, думал, с ним что-то случилось. А когда я узнал правду… в общем, очень тяжело далось осознание факта измены. Не будь рядом Кинна, я не знаю, как бы все это вынес, — Тэ ощущает, как трезвеет, погружаясь в омут болезненных воспоминаний с головой.       Подкинутая в его сумку флешка с материалами видеонаблюдения. Тайм, зажатый у стены комнаты общежития парнем гораздо крупнее и выше. Тайм, целующейся с плохо знакомым человеком так, как давно не целовался с Тэ. Тайм, оказывающейся совсем не против доминирующей позиции не только со своей стороны. Тайм, активно подставляющий свое тело под чужие касания и поцелуи.       Вот, как это произошло впервые. Как хлесткая пощечина и ушат холодной воды. Тэ тогда так и не узнал, кто именно подбросил эту флешку. Цель подбросившего была ему ясна, и от того он не пытался искать этого человека, скорее мысленно его благодарил. Без прямых доказательств, навряд ли он бы узнал о факте измены.       Тэ, погрузившийся в тяжелые мысли, внезапно ощущает теплые руки на своих плечах и поднимает глаза на их владельца: Порш мягко держит его осунувшиеся плечи, непонятно каким образом так незаметно и тихо оказавшись рядом. — Наверное, все могло бы кончиться намного быстрее, не будь я таким тупым, — Тэ продолжает, хотя его уже никто не просит, слова вырываются сами собой, срываясь на тихий смешок. — Просто я идиот, так что… простил и поверил в тупые байки про «пьяное, неконтролируемое состояние», приправленные «этого больше никогда не повторится, Тэ». А Кинн, хоть и дружит с нами обоими, тогда меня серьезно предупредил. Сказал, что если я прощу Тайма, то совершу самую большую ошибку в жизни — прощу предательство. Стоило тогда Кинна послушать. Он в подобном всегда лучше меня разбирался, — Тэ и сам льнет к объятиям Порша, прижимаясь к крепкому плечу своим. — Но я, конечно же, посчитал себя умнее, решил, что смогу разобраться сам. Ну вот, классно я разобрался, да? Столько лет абсолютно бессмысленных отношений с постоянными изменами. Кинн оказался прав, а я его не слушал. — Ну, мне ли тут что-то говорить. Когда я хоть кого-то слушал, м? — Порш хрипло, пьяно смеется, стараясь разрядить обстановку. — А насчет Тайма… Что ж, точно хочешь услышать мое супер-пупер важное мнение?       Тэ без колебаний кивает. Порш хлопает его по плечу и садится рядом, небрежно перегнувшись через стойку, вытягивает оттуда бутылку виски, быстро срывая крышку и разливая янтарную жидкость по их пустым стаканам. — Я скажу так: да, ты просрал кучу времени на этого дебила, больше, чем следовало бы, но… я здесь точно не для того, чтобы читать тебе нотации. Хочу лишь сказать тебе, что у тебя еще вся жизнь впереди. Ты не дряхлый полусгнивший старикан, ты красавчик с как надо работающим ручником, а это, по-моему, все, о чем нужно знать.       Тэ давится виски, и его смех разносится по клубу, перекатывается через зал почти громче музыки. Вот такое настроение уже больше по душе Поршу, и его улыбка вспыхивает, как спичка, сама собой. — Понимаешь, сам ли ты наткнешься на нужного человека или он на тебя — это неважно. Важно наконец признать конченность нынешних отношений, из которых ты все никак не выберешься, как из кучи говна. И слышь, разве это твой предел? Типа, да, вас с Таймом дохуя связывает, это, конечно, классно, но это не повод рушить всю свою жизнь из-за в край оборзевшего человека, который тебя ни во что не ставит.       Порш вливает в себя остатки алкоголя из собственного стакана. Его взгляд на секунду останавливается перед собой, прежде чем возвращается обратно к Тэ: — Ты не обязан меня слушать и все такое, просто подумай об этом, чел, окей? Разве твоя жизнь стоит того, кто прямо сейчас трахает первую попавшуюся шлюху в кабинке туалета? — Не думал пойти в психологи, м, Порш? У тебя бы без сомнения хорошо получилось, — Тэ пытается вернуть легкость в разговор, улыбка на его губах кажется чуть более настоящей. Удивительно, но слова про шлюху, с которой сейчас развлекается его ненаглядный Тайм, практически не задевают — душа пребывает в странном, почти чуждом ей спокойствии.       И все-таки разговоры с правильным человеком порой творят чудеса. Остается только надеяться на их правильный эффект в будущем, ведь было бы немного неловко оставлять все как есть после сегодняшнего, столь важного диалога между ними. — Ага, и чтобы полпоместья меня эксплуатировало? Ну нахер. Там всем нужен психолог, один Танкхун чего стоит. Так что лучше я останусь бесячей главой охраны, трахающей всем мозги, чем буду пытаться вправить то, что уже не вправляется.       Они смеются вместе, прежде чем Порш замолкает и внимательно осматривает помещение. Его глаза с каждой секундой все больше наполняются тревогой. Их беседа с Тэ длится уже достаточно долго, а Кинн так и не появляется. Причина обеспокоенности Порша становится очевидной. — Иди проверь Кинна, Порш. Вижу же, тебе не сидится на месте, — Тэ мягко толкает его в плечо и коротко улыбается, заметив проблеск нерешительности во взгляде. — Я в порядке, правда. Теперь точно. А вот вам, кажется, есть о чем поговорить, и, пожалуй, лучше сделать это без лишних ушей. Так что… помиритесь уже, вы двое. Проявите хоть каплю усилий. Я меньше всего хочу видеть ваши хмурые, недовольные лица, особенно теперь, когда мне стало легче, — Тэ усмехается и легонько кивает в сторону выхода.       Порш недолго мнется, благодарно кивает и поднимается, направляясь к двери, внутренне готовый в любой момент вытащить оружие из-за спины. Одной частью разума он понимает, что тревога, вероятно, беспочвенна — скорее всего, Кинн просто задержался с разговором по телефону. Но другая, более темная его часть, уже успела нарисовать перед глазами самые худшие сценарии. И от этого по позвоночнику пробегает неприятный холодок.       Улица встречает тяжелой одинокой тишиной и теплыми, скорее даже жаркими объятиями позднего вечера. Здесь неожиданно теплее, чем в баре. Вокруг ни души, если не считать снующих туда-сюда машин и… целого, невредимого Кинна. Это осознание заставляет Порша сдержанно выдохнуть.       Кинн, похоже, даже не замечает его присутствия. Он стоит, облокотившись о стену здания чуть в стороне от входа, и лениво курит. Какая уже по счету? Задумчивый взгляд бездонных темных глаз устремлен в пустоту, и Порш ловит себя на мысли: как долго он уже здесь стоит? Разговор по телефону давно окончен? Если да, то почему он не заходит внутрь? Вряд ли причина в прохладе помещения. Скорее, дело в другом холоде — том, что поселился где-то глубоко внутри.       Колеблясь лишь мгновение, Порш делает шаг вперед. Он не до конца понимает весь спектр чувств внутри себя, но подмечает то, как они практически растворяют всю клокочущую внутри гордость, и это дает ему понять, насколько разговор с Тэ встряхнул его мозги. — Чего не заходишь? — Его собственный голос звучит неуклюже, язык слегка заплетается, превращая вопрос в какую-то невнятную кашу. Голова ощущается как подтаявшее желе. Вот что бывает, когда пьешь в прохладном баре, а потом выходишь в липкую жару. Об этом он как-то не подумал. — Так насвинячился, что даже снизошел до разговора со мной?       Кинн косится на него, пока Порш поплывшим мозгом думает о том, как ненавидит разговаривать с этим душным придурком, пока они в ссоре, особенно когда один из них в холодном расчетливом адеквате, а второй пытается не споткнуться о собственную ногу в пьяном угаре. И чаще всего этим вторым оказывается именно он сам. Ладно, вообще всегда. Потому что Кинн даже в пьяном состоянии умудряется сохранять лицо. В отличие от него, Кинн всегда держит в узде ту часть рассудка, которая отвечает за мыслительный процесс. Чтобы потом половина поместья не перешептывалась о нем за спиной. Хотя, конечно, маловероятно, что кто-то из слуг осмелился бы обсуждать своего господина. Но сути это не меняет. — Да какой же ты невозможны-ый, просто пизде-ец, — раздраженно цокая языком, Порш прижимается к стене рядом и запрокидывает голову, стукаясь затылком так сильно, что Кинн на мгновение даже переживает, не отключится ли этот пьяный идиот прямо здесь. — Вот поэтому и не хочу с тобой разгова…       Он запинается, пытаясь хоть как-то собрать мысли в кучу. — Разговаривать. Хули ты ведешь себя при ссорах, как зазнавшийся мудила? Типа, я на колени перед тобой встать должен, или че? Будто я, блять, виноват. — А что, по-моему, неплохой видок был бы. Мне нравится, когда ты передо мной на коленях стоишь, — ухмыляется Кинн.       Ему тут же прилетает неслабый толчок в плечо, и он чуть отшатывается, даже не злясь. Нет, ситуация с этим забавно-злющим Поршем, расплывшимся от алкоголя, его скорее забавляет. — Да ладно тебе, шучу просто. Хотя видок и правда был бы ничего.       Поршу так хочется набить ублюдку морду. Но что-то удерживает до сих пор. То ли морда слишком симпатичная, то ли просто… не поднимается рука. — Сам виноват, еще и выебываешься, — бубнит Порш вместо изначально задуманного, пиная камушек носком кроссовка. Голова становится невыносимо тяжелой, и он не может себя заставить ее поднять.       Кинн искренне удивляется. Вначале он осекает себя, не видя смысла начинать этот разговор с ужратым Поршем, но последние слова цепляют. Задевают в самое неприятное место. Своей вины он признавать не собирается, особенно когда в упор ее за собой не видит.       — Так это я виноват, да? — отбрасывая… пятую, кажется, по счету сигарету под ноги, Кинн раздраженно вздыхает, вспоминая обстоятельства их ссоры.       Его начинает заносить, причем настолько, что он забывает о нетрезвости Порша: — Напомнить тебе, что произошло, м? Ты, дорогой, повел себя как долбанный эгоист, еще и истерику мне закатывал все утро, не удивлюсь, если пол поместья это слышало. Игноришь меня весь день, перед друзьями монстром выставляешь, и после этого я еще и виноват? Охуенно, Порш, просто неверо… — Замолчи, Кинн.       Кинн, опешив, и правда замолкает, пока возмущение от того, как его затыкают, клокочет в груди, собираясь выйти наружу с большей силой, но мгновенно умирает в зачатке. Это все Порш, прекрасно осведомленный, какой невероятной силой и бесконтрольной властью он обладает. И речь здесь далеко не о власти в поместье, Порш владеет кое-чем гораздо более ценным и для других недосягаемым — сердцем Анакинна Терапаньякуна. Владеет так, что теперь бессовестно пользуется этим. Заставить Кинна, привыкшего к беспрекословному уважению и послушанию, замолчать без последствий для своего здоровья может только он — человек, являющейся любовью всей его жизни. Порш, паршивец, хорошо об этом знает. Один лишь он может диктовать Кинну условия и разговаривать с ним на равных. — Порш… — Ты не понял, что я тебе сказал, дважды повторять надо что ли? Замолчи, пока я тебе не въебал, Анакинн. Не испытывай мое терпение.       Всем было известно это негласное правило: если Порш называет Кинна «Анакинном», значит, дело серьезное, и лучше не испытывать судьбу. В такие моменты с лица Порша исчезала вся его обычная ребячливость, оставляя место тяжелому взгляду и ледяному тону. Они стояли вдвоем посреди пустой улицы, в воздухе висел запах разогретого асфальта и алкоголя. Порш еще пьян, но Кинн знает: встревать сейчас — худшая идея. Лучше дать ему выговориться, даже несмотря на личное раздражение. — Так. Значит, по-твоему, это я истерику устроил, да? — голос Порша звучит ровно, но внутри клокочет шторм. Он делает шаг вперед, но не приближается вплотную — держит опасную, натянутую дистанцию.       Сегодня, судя по всему, день волшебного отрезвления: Тэ стал на порядок трезвее, пока изливал душу, и Порш, кажется, постепенно, незаметно для самого себя, отходит от опьянения. — Напомнить тебе, почему? — он хмыкает, пряча злую усмешку. — Кто из нас первым все это дерьмо начал? Я? Доложено было об операции. Опасной. Приказано подготовить людей. Я лично отбирал каждого, не спал, чтобы всё прошло идеально. А ты… Ты, мать твою, просто вычеркнул меня из этого уравнения! Всем дал понять, что меня там не будет. Какого хрена?! — Порш, заново разозлившись на эту ситуацию, эмоциями перемещается во вчерашний вечер, с ощутимой силой пихая не ожидавшего Кинна заставляя невольно отшатнуться. — Выставил меня слабаком, позорищем, но даже это не главное. Ты же знаешь, что я всегда хочу быть рядом! Ты знаешь, что если есть хоть один шанс защитить тебя, я его не упущу! И что ты с этим знанием делаешь? Несешь хуйню, которая мне надоела, про то, как же ты пиздец переживаешь за меня. Это просто смешно, блять…       Гнев в груди Кинна взрывается. Он резко толкает Порша в ответ, прижимая его к стене и упираясь ладонью в холодную каменную поверхность рядом с его головой. Их взгляды встречаются — два пламени, не желающие угаснуть. Бурлящий гнев и негодование начинают целиком поглощать Кинна, смотрящего в родные стеклянные глаза. — Вот как ты заговорил? — Кинн скалится, слова льются сквозь зубы. — То есть мои страхи для тебя — пустое место, да? Ты хочешь, чтобы я просто смотрел, как ты лезешь в самое пекло? Хочешь, чтобы закрыл глаза на высокую вероятность твоего тяжелого ранения или… — последнее Кинн не договаривает, глаза сами собой закрываются, легкие издают тяжелый вздох. Об этом невозможно не то, что говорить, но и думать. — Ненавижу, когда ты такой невозможно упертый, причем в самых очевидных вещах. И как бы ты на меня не дулся, мое решение останется неизменным: тебя не будет на этом задании, услышал? Хоть убейся, но не будет. И мне плевать, если это заденет твое мужское…       Свист воздуха. Резкий, оглушающий удар.       Кинн не сразу осознает, что произошло. Только жгучая боль в правой щеке, раскатывающаяся по коже огненной волной, приводит его в себя. Ощущение, как если бы к коже приложили раскаленный металл. Наступает напряженная тишина.       Отшатываясь на пару шагов, Кинн хватается за лицо, потирая место, к которому несколько секунд назад приложилась чужая сильная рука с четко поставленным ударом. Анакинн ошарашенно глядит на взбешенного Порша, пощечин от которого он не получал давно. — Ты какого хера творишь?.. — все еще держа руку на щеке цедит Кинн, с тем же ошарашенным взглядом, как будто Порш не пощечину ему отвесил, а приставил пушку к виску. — Иногда ты ведешь себя, как бессовестный ублюдок, Кинн, и я не знаю, что с этим делать и как с этим бороться. Эта ситуация не исключение, — Порш смотрит на Кинна таким обидчивым, серьезным и осознанным взглядом, словно вообще не пил сегодня, — Называешь меня эгоистом, хотя сам являешься буквально его олицетворением от мозга до костей. Мы каждый раз через это дерьмо проходим, каждый раз одно и тоже, блять. Ты все время думаешь только о том, каково будет тебе после моей внезапной смерти, манипулируешь мной, заставляя заочно чувствовать вину, ведь «что я скажу твоему брату, если ты умрешь, как в глаза буду смотреть?», — Порш видит искажение на лице Кинна, видит неприкрытую боль, но продолжает говорить: — И ни разу, даже на гребаную секунду не задумываешься о моих чувствах. О том, каково будет мне, если я тебя, идиота, потеряю.       Кинн замирает. Следующая, но уже невидимая пощечина, ударяет по второй, до этого невредимой, щеке. Осознание начинает проникать куда-то в мозг, с каждой секундой зарываясь все глубже и глубже внутрь. — Ты привык всегда думать только о себе и о своих собственных страданиях и страхах, Кинн. Я только и слышу каждый раз о том, как тебе страшно меня потерять и как ты не сможешь без меня жить. Но ты никогда в таком ключе не думаешь обо мне. Да хоть раз задавался вопросом, смогу ли я жить, случись что с тобой? Думал ли о том, что будет твориться в моей душе и голове? — голос Порша становится почему-то тише, и он опускает глаза, сжимая руки в кулаки. — Да тебе походу вообще срать с высокой колокольни на то, как мне страшно и хуево каждый раз, если по какой-то причине меня нет с тобой даже на самой, какой-нибудь, простенькой встрече с потенциальными «союзниками». Ты об этом наверняка даже не думаешь. Поэтому возвращаемся в начало и делаем вывод: клал ты большой и толстый на мои переживания, у тебя всегда в башке только свои собственные.       Перед глазами Кинна мелькают все их, похожие на вчерашнюю, ссоры: потенциально-опасное задание, с желательно большим числом телохранителей, чем обычно, он сам, основательно готовящийся к встрече с возможными врагами, и Порш, считающий своей обязанностью быть рядом всегда, особенно на таких по-настоящему опасных для жизни заданиях. От одной только мысли об Порше в центре кровопролитных событий, собственная кровь Кинна сначала застывает в жилах, а потом нагревается до состояния пылающей магмы. К своей собственной смерти он готов уже с пятнадцати лет, ведь все может пойти не так в любой момент, а вот к смерти Порша ему никогда себя не подготовить. Это будет означать его конец. И слишком уж многие в городе об этом знают.       Кинн каждый раз пытается вбить это в голову Поршу, совсем забывая, что они с ним давно стали единым целым. Что Порш тоже человек и тоже любит его. Неожиданное, страшное чувство потери поглотит и размолотит в пыль сердце Порша точно так же. Полностью осознав это, Анакинн снова чувствует загорающуюся с новой силой пощечину, хотя сейчас отстраненный и вжатый в стену Порш ни то, что не трогает, даже в сторону его не смотрит.       Запал на то, чтобы доказать свою правоту, окончательно испаряется. Кинн уже и не так уверен в своей правоте, как пару минут назад. — И что нам тогда прикажешь делать? — Кинн опускает руки, смотря на Порша подавленным и виноватым взглядом. — Сбежать на Коста-Рику? Сменить имена и фамилии? Стать бродячими музыкантами? — Возможно, когда-нибудь, — хмыкает Порш и все-таки возвращает уже не такой обиженный и задумчивым взгляд Кинну. — А пока мы этого не сделали, быть друг для друга настоящей опорой, Кинн. Неужели это так сложно понять? Нам не защитить друг друга так, как мы этого хотим, не закрыть за семью замками, потому что это попросту невозможно. Мы в одной лодке, окруженной хуевыми обстоятельствами, оба живем опасной жизнью. Нам нужно думать не только о своих страхах и переживаниях, но и о страхах друг друга. Я думал, это очевидно, но ты каждый раз доказываешь обратное. Я устал сраться по этому поводу. Если б ты знал, насколько сильно…       Кинн молча делает несколько шагов вперед, тянет руки к Поршу, а затем крадет в свои объятия. Зарывает нос в любимых волосах, вдыхает опьяняющий запах и не замечает усилившуюся хватку собственных объятий. Порш в свою очередь не отстраняется, медленно и неуверенно обвивая руки вокруг талии.       Господи, Кинн любит его так сильно… Готов убить лишь за улыбку и блеск в глазах.       Задумывается о взаимных чувствах. О краже не только своего сердца Поршем, но и о своем собственном акте вандализма, когда он залез к Поршу в душу, перевернул там все вверх дном и украл самое ценное, что есть внутри этой широкой подкаченной груди. — Прости меня, родной. Я идиот и эгоист, признаю это, столько хуйни тебе вчера и сейчас наговорил… Прости. Ты этого точно не заслуживаешь. А я… просто ссыкло, от одной мысли о том, что с тобой может что-то случится я… — Кинн, — теперь Порш останавливает любимого аккуратно и без напора, глядя в глаза с нежностью. — Все в порядке. И я понимаю. Я тоже до усрачки за тебя боюсь каждый день нашей жизни. Но мы для того у друг друга и есть, наша самая главная миссия — прикрывать друг другу спины каждую секунду. Нет никаких гарантий и обещаний. Только попытки защитить того, кого любишь больше жизни. Ты хочешь защищать меня так же, как и я тебя. И это нормально. — Ты просто… стал моим сердцем, Порш. Ты же это помнишь? — прохладная рука Киттисавата оказывается на горячей от удара щеке, аккуратно, будто извиняясь, ее поглаживая. — Помню. Как и ты моим, Кинн. Вся моя жизнь давно принадлежит тебе. Я всегда был и буду на твоей стороне, чтобы ни случилось, и я всегда буду рядом, чтобы спасти твою задницу. — Я тоже, чтобы спасти твою, — руки Кинна игриво оказываются на чужих ягодицах, и он тут же сыто и довольно улыбается, сжимая упругую плоть ладонями. — А то как же я могу дать такому добру пропасть? — Придурок, — руки Порша со змеиной грацией обвиваются вокруг шеи, пока губы бесстыдно лезут целоваться, потому что, гребаный ты боже, он мечтал засосать этого упертого наглого барана еще вчера, когда их ссора достигла пика. Но в тот момент гордость не позволила.       Поцелуй быстро приобретает интимный смысл. Желание, застрявшее в груди обоих, медленно опускается вниз. Руки Кинна оказываются под собственным пиджаком, надетым на Порша и только сейчас факт его наличия на теле Киттисавата, пробуждает в Кинне что-то животное. — Поехали домой? Я извинюсь там, как следует, — Кинн мажет влажными и припухшими от поцелуя губами по соблазнительной шее, прикусывая под челюстью. — Как насчет того, чтобы устроить родео, м? Будешь скакать, как на скачках.       Кинн несет абсолютно несуразные пошлости, и Порш искренне и неприкрыто с них ржет. Слыша его смех, Кинн не может сдержать улыбку. — Слышь ты, конь, остывай давай, скачки он устроить собрался, — кое-как заставив себя прекратить смеяться, Порш чувствует легкое головокружение, и это хорошо напоминает ему о большом количестве алкоголя в крови. — У тебя там друг щас весь бар от несправедливости бытия выжрет, так что никакого родео. — Тэ?       Точно. Кинн за всеми этими переживаниями и перепалкой с Поршем совсем о друге забыл, как и о Тайме, в очередной раз смешавшего своего партнера с грязью. — Мгм. Надо забрать его отсюда нахрен. Поедем к нам, запремся у нас в спальне, включим какую-нибудь хрень по телеку и окончательно нажремся. Хоть немного скрасим этот уебищный вечер. — А Тайм? — Кинн не прячет улыбку. То, каким сосредоточенным выглядит Порш, переживающий о его друге, по-настоящему умиляет. — А че Тайм? Нахуй его. Пусть там и дальше со своей шлюхой кувыркается. А мы с утра, как отойдем от похмелья, поедем к Тэ и выкинем окончательно все вещи закоренелого изменщика. К этому решению я Тэ уже подготовил, думаю, он будет только «за». — И когда же ты успел? — с лица Кинна не сходит улыбка, пока он засматривается на любимые черты лица. — Пока ты тут половину времени по телефону бубнил, а половину себя жалел. Тэ еще сказал, мол, я могу стать психологом. Вот честно скажи, ты видишь меня психологом? Да я чокнусь с вашей психованной семейкой, если каждого выслушивать придется.       Теперь уже смеется Кинн. Берет Порша за руку, поднимает ее к своему лицу и целует прохладные костяшки, а затем потирается о них щекой. Ну вот и как этого парня можно не любить? — Ну да, после нашей семейки любому психологу понадобится свой собственный психолог.       Кинн ведет Порша ко входу в бар, собираясь придерживаться плана возлюбленного: забрать Тэ и свалить отсюда поскорее. — Кинн, — уже у дверей останавливает его Порш. — М? — в груди отчего-то снова пробуждается тревога. — На завтрашнее задание я еду вместе со всеми. Думаю, это и так очевидно, мы ведь все решили, но… — Конечно, едешь, — Кинн крепче сжимает его ладонь.       Ему очень страшно, но теперь он окончательно и полностью осознает, что это чувство ощущает не он один. — Куда ж ты без меня денешься? Мы должны быть вместе до последнего вздоха, так ведь?       Порш выдыхает. Только сейчас душа окончательно находит покой. — Конечно, Кинн. До последнего вздоха.