Замыкание

— Детка, — слащаво тянет Валентино в голосовое сообщение, пока его длинные ноги беспокоятся на коленях Вокса. Голос настолько приторно сладкий, что скоро случится короткое замыкание. Будто Валентино отсоединит тонкий экран от корпуса и изо рта нальет смешанный с феромонами мёд. Он этого не сделает, он слишком занят ласковым мурлыканьем в сообщениях. Линия его голоса искривляется, дергается, Вокс улавливает это. Он не подглядывает за длинными звуковыми линиями, точно не делает это добровольно. Валентино продолжает, его палец все еще поддерживает запись: — Без тебя так уныло, давай, ты мне нужен. Валентино пиздит. Ему не нужен никакой Энджел Даст прямо сейчас, потому что его колено невзначай прижимается к паху Вокса, надавливает, гладит через брюки до зарождающегося где-то внутри томительного возбуждения. Он сползает ниже. Три метра похоти и наглости растягиваются на коленях Вокса, рука приобнимает его, а пальцы ведут между антенн. Валентино – мудак. Вокс не уступает ему. Они стоят друг друга. Они – партнеры. Никаких ебучих отношений. Отношения это для жалких обсосов. Они выше этого. Вокс слушает, как Валентино просит любимую сучку вернуться обратно. Ему даже не нужен Энджел сейчас, его просто отчаянно бесит отсутствие контроля. Ему хочется потянуть за поводок, чтобы ручная собачка прибежала и начала вылизывать ему колени. Ему хочется вернуть любимую куклу на полку. Валентино – ребенок, который отрывал своим игрушкам головы, терял конечности и просил еще игрушкк, сколько бы раз не называл любимыми прошлые и не брал с собой спать в постель. Надо сразу всех, а то ведь какая-нибудь обидится. Вокс понимает его, Вокс раздражается, когда не может что-то контролировать. Это угнетает и ложится мертвым грузом на его плечи. Вокс при жизни сказал, что продал бы душу за полный, блять, контроль за всем, до чего могут дотянуться его вездесущие руки, потому что окружающие – бездари, которые даже застрелиться не могут. Вокс в Аду мог бы продать душу только самому себя, потому что остальные идут нахуй. Вот почему. — Нет, ты посмотри, — стонет Валентино, а сам показывает телефон. Воксу не нужно смотреть, чтобы знать, что галочки серые. Не нужно смотреть, чтобы видеть записи, которые нужно прокручивать, потому что за вечер он напиздел столько, что хватит на целую дешевую драму: — Он даже не прочитал. Чем он, блять, занят? — Пусть сдохнет, — устало просит Вокс, вжимаясь спиной в мягкость дивана. Его щелкают по экрану сзади, а еще больно щипают за бок, а после вместе с красным дымом вырывается осуждающее: — Вокси. Его фильтры работают, донося до пародии на легкие чистый воздух. Валентино дышит сигарным дымом, развратом и этим мгновением, пока может бессовестно ерзать на коленях. Как будто в Аду у кого-то может быть совесть. Он развлекается, ему на самом деле плевать на сообщения, ему хочется поиграться с настроением. Вокс видит, как Валентино кривит рот, как сужаются его глаза, но в них все еще остается его полная расслабленность, когда он говорит Энджелу Дасту где-то в его злоебучем пиздовом отеле: — Объебанная ты блядь, — повышает Валентино голос, полоска записи скачет, Вокс морщится и перестает слушать. Ему это не особо интересно, потому что его партнер может толкать часовые речи на испанско-матерном, угрожая на все лады. Вокс касается его сложенных крыльев, потому что это впечатляет его больше. Валентино в его руках горячий, трепетный, а еще вьющийся, будто он удав. Пушистый и скалящийся в заигрывании. Энджел Даст все равно прискачет на съемки, как миленький. А потом ляжет розовенькой простынкой, пока Валентино будет эротично позировать перед камерой на потолке. Он всегда так делает, потому то иногда (иногда, честное) (нельзя верить честным словам в Аду) Вокс просматривает записи. —…я уничтожу все, то, что ты, блять, ценишь. На фарш пущу, — продолжает Валентино. И смеется весело и возбужденно, кода откладывает наконец телефон. Он наговорился до скуки. Даже его близкая к истеричной натура устает орать на кирпичную стену. Пусть орет, потому что ревность для жопоголовых. У Вокса вот вместо головы телевизор. И он определенно чувствует только раздражение, потому что без любимой пушистой игрушки Валентино яростнее отрывает головы другим. Это вредит бизнесу. Телефон падает на вырвиглазно-розовый ковер под диваном. Он в форме сердца, а еще его стабильно чистят от спермы, как чистят диван и отстирывают постельное. Валентино облизывается, а потом лезет целоваться. Жить без нормальных губ – хуйня, если говорить последними крохами честности. Зато Вокс бьется током так, что это становится их личным маленьким фетишем. Валентино вообще собрал их все. И снял тоже все. Если что-то существует, значит у Валентино есть минимум три порнухи с этим. Они сталкиваются языками жадно и пытаясь доминировать, потому что тот, кто выиграет в это мгновение, будет сверху, так удобнее, не надо долго думать. Слюна у Валентино вязкая, а еще кисловато-сладкая, прямо как его недавний тон. Она капает с пикселей прямо на рубашку у ослабленной бабочки. Вокс чувствует, как партнер разгорячен и серьезно настроен. Валентино сегодня в кровать будет вжимать его, он побеждает. Самодовольно до отвращения. Вокс невольно издает электрический треск, а за это получает легкое касание прямо возле разъемов для подключения. Валентино скалится ему похабнее, чем на фотографиях самого эротичного содержания. Хуже, чем те демонстративные взгляды в камеру. У него целый Ад, целый его большой мир шлюх, к которым у Валентино безлимитный доступ. И один партнер, который имеет безлимитный доступ к самому Валентино. Вельветт как-то совершенно точно в шутку назвала их абсолютными пидорами друг для друга. Вообще-то это было чертовски далеко от правды. Вокс бы не отказался от Валентино, если бы он был женщиной. Валентино бы просто не отказался. Ему так глубоко похуй, что у партнера между ног. Трахать – святое в его личном понимании. Оно не имеет никаких границ. У Вокса оно ограничивается наглостью и возникающими принципами. Телефон все еще валяется на полу, пока он эгоистично желает, чтобы про устройство и не вспоминали. Он ненавидит слышать такого медово-ноющего Валентино. И говорит: — Никакой ебли на твоем диване. Валентино цыкает, потому что мир полон возможностей, а диван – подушек. Что вообще еще может понадобиться. — Привередливый, — отчитывает он, но поднимается на ноги, возвышается и тянет за руку на себя. Телефон с тихим стуком отъезжает под диван. Вокс делает вид, что ничего не происходит. У него электронных кирпичиков горы, а еще больше всех тех данных, которые могут понадобиться, сохраненные и всегда подлежащие переносу. Никаких проблем. Он немного мстительный и еще меньше уставший, Валентино тянет сначала за галстук, а потом, когда тот падает на ковер, цепляется пальцами за рубашку, где высыхает слюнявое пятно оттенка близкого к артериальной крови.