После заката

Ходили слухи, что за последние 50 лет в этом лесу исчезло более сотни человек. Что стоит вам услышать незнакомый звук — и можете оставить надежду на спасение. А если люди из деревни неподалеку вдруг разгневают местного дракона, коего и обвиняют во всех этих бедах, то скорое наводнение точно заберет все самое ценное для каждого. Так, говорят, и исчезло одно из поселений до перехода Цзяолуна в эти края. Обитатели леса, впрочем, были только рады таким переменам. Ну разве не глупости все это? До слуха Мо Жаня не раз доходила подобная нелепица, вызывающая только лишь смех. Разве мог тот прекрасный дракон, который точно бог, дарующий людям исключительно счастье, стать причиной стольких бед? Но, если уж тем так хочется скинуть всю ответственность на кого-то, кого им даже не доводилось ни разу видеть, то пусть. Во всяком случае, Мо Жань мог с уверенностью сказать, что знает своего Цзяо лучше, чем кто-либо! Во всем мире не сыскать никого, кто смог бы подойти к нему ближе. Тот так старательно избегал любых контактов, что, проживи он хоть сотни тысяч лет, ни за что бы не построил дружеских отношений! Не попадись ему Вэйюй, конечно. Этот молодой глупый цилинь был настолько впечатлен в ту ночь, когда увидел купающегося в лунном свете дракона, что просто не смог пройти мимо. Его взгляд цеплялся за каждую чешуйку, переливающуюся с синего в серебро, его желание подойти ближе, заговорить, привлечь внимание к своей такой жаждущей именно его одобрения персоне оказалось просто нестерпимым! Он вдруг понял, что никогда не простит себя, упустив такую возможность. А потому пора было действовать решительно. Ранее Мо Жаню казалось, что он знает уже всех в эти краях, а потому внезапное появление такой важной персоны просто не могло пройти мимо. Тот медленно, неспешно подошел к дракону, точно хищник на охоте, и замер в тот же момент, когда голова дракона чуть повернулась, явно давая понять, что он заметил, что более в этом месте не один. В то время еще не было тех страшных слухов о некоем змее, съедающем души людей и убивающем каждого, кто ступит на его территорию, однако спустя долгие годы Мо Жань готов был признаться в самом страшном суде, что пал первой жертвой столь опасного Цзяолуна! Ведь тот, едва появившись на новых землях, сразу похитил его сердце и поглотил, не подумав. Он захватил все его мысли одним только своим видом. И, уже тогда понимая, насколько глупо давать ему даже мгновение на возможность сбежать, Вэйюй подал голос — бодрый, притягательный и, в то же время, совсем бархатный. — Я не хочу тебя спугнуть, — начал он, подходя ближе и тут же усаживаясь у камня, на котором восседал гордый, невероятно красивый дракон. От его образа у любого бы захватило дух, неважно человек вы или благородный цилинь, которого увидеть, по слухам, так же могли лишь избранные. Пока тот переводил взгляд с какой-то травинки на собеседника, Мо Жань мог поклясться, что время остановилось, позволяя ему рассмотреть каждую черту настолько недосягаемо прекрасного Цзяолуна, вскоре одарившего его самым укоризненным взглядом из возможных. — А чего вы тогда хотите? — спрашивал он низким, глубоким голосом, завораживая лишь больше. Благородный Цилинь, коего так мечтали увидеть люди, изображали на предметах роскоши, почитали и возносили, в свои почти что 1000 лет почувствовал себя глупым ребенком, оказавшись так близко к кому-то, кто настолько его приворожил. Он не сразу нашелся со словами, но дракон, неподвижно восседающий напротив, кажется, прекрасно чувствовал то, насколько тот дружелюбно настроен, и понимал, что у нового пока-не-знакомого нет дурных намерений. Не тогда, когда божественное создание вот-вот начнет скакать перед ним и вилять хвостом, точно щенок. — Ты выглядишь потрясающе, — прямо выпалил тот, подсаживаясь ближе, на что дракон грустно хмыкнул. Возможно, он так не считал, но искренний восторг собеседника не мог скрыться от его внимательного, пусть и недоверчивого взгляда. — Можешь звать меня Мо Жань. Как я могу к тебе обращаться? — Ваньнин. Чу Ваньнин, — практически обреченно ответил тот. В ту ночь они и познакомились. Найти Ваньнина днем было практически невозможно, так что Мо Жань приходил к тому же месту каждую ночь, раз за разом встречая все того же одинокого, но такого чарующего дракона, столь гармонично смотрящегося на берегу водной глади, опустив в нее длинный чешуйчатый хвост. — Люди говорят много глупостей, не слушай их, — сказал он однажды, устроившись рядом и заметив, что в эту ночь облик его возлюбленного особенно печален. Ваньнин снова хмыкнул. — Это не имеет значения, пусть говорят, что хотят. Но, конечно, все не так! Для Мо Жаня это имело огромное значение, ведь кто, как не Ваньнин, из раза в раз помогал заблудившимся людям покинуть густой лес? Кто скрывал их от дождя, этим же дождем тушил пожары и его же давал в особо жаркие дни? Но даже в такие моменты люди находили способ клеветать на него… Подобная несправедливость ужасно огорчала Вэйюя, а Ваньнин делал все, чтобы казаться непричастным. Он строил столь незаинтересованный вид, что, знай Мо Жань его хуже, точно поверил бы, что сердце этого Цзяолуна сделано из камня… Нет, все не так. И Мо Жань прекрасно знал это. Он ценил всю ту доброту, которую Ваньнин дарил другим безвозмездно, а так же желал подарить ему больше взамен, ведь кто, как не он, мог бы оценить подобное? Однако преподнести Ваньнину он ничего толком и не мог. Мо Жань не раз приходил к нему с интересными новостями, вкусными ягодами, — что удивительно, ведь, казалось, дракону подобное ни к чему, а Ваньнин питал жуткую слабость к сладостям, — интересными цветами и всем-всем, что только мог найти за день. Его желание навещать своего хмурого друга, тихо смеющегося над забавными вещами, обнимающего мокрым хвостом, стоит Мо Жаню притвориться спящим, и смущающегося из-за очередных глупостей, вырывающихся из его безусловно благородной пасти, с десятилетиями становилось все сильнее. Пока однажды не достигло своего апогея. Мо Жань был уверен, что, пусть время для них и не скоротечно, но молчать о своих чувствах веками никак нельзя. Да и целое столетие ждать слишком долго! Когда он следующим же вечером пришел к Чу Ваньнину, тот, стоя в человеческом обличии, смотрел на свое отражение в почти темной, едва освещенной луной реке. Все еще невероятен. Мо Жаню редко доводилось узреть его в такой форме — обычно Ваньнин принимал ее только в том случае, если это необходимо, явно предпочитая оставаться верным своему виду. И, по мнению Вэйюя, это было довольно мило. Он тоже так умел, и пользовался этим куда чаще, выходя из леса, чтобы развлекаться с людьми, посещать фестивали, помогать на поле и узнавать все новые места, не уходя далеко от леса, где теперь его всегда чинно ждал этот прекрасный дракон. Такой до невозможности любимый. Смотреть в глаза, находясь на одном уровне с Чу Ваньнином, было особенно приятно — а его Цзяолун так могуч, что в своей истиной форме никак не давал куда менее крупному Цилиню сравняться с ним. Все в эту ночь было идеально для признания, о котором Мо Жань думал уже не один год. Каждая деталь была продумана: и легкий ветерок, теряющийся в длинных черных волосах все еще стоящего спиной к нему возлюбленного, ясное небо, усыпанное мириадами звезд, и даже тихие песни сверчков, под которые они не раз засыпали вместе. Но от чего так сложно решиться на этот шаг? Ваньнин в любом случае давно уже заметил его присутствие. Наверняка уже только и ждал, когда Мо Жань подойдет и скажет какую-нибудь глупость, неуместно пошутит, начнет флиртовать, так уверенно, но так забавно, что губы Ваньнина, не привыкшего к тому, чтобы держать суровое лицо в таком обличие, то и дело изогнутся в самой милой, очаровательный улыбке. В нее Мо Жань тоже, в общем-то, влюбился. Больше, чем в что-либо еще в этом мире. — Ваньнин, — его голос несмелый — впервые со дня их знакомства. Это не могло не заставить сердце дракона встревожиться, забиться чуть быстрее. Он обернулся, тут же встречаясь взглядом с этими глубокими фиолетовыми глазами, и все эти глупые, чертовски несообразные, как казалось Цзяолуну, чувства, так и передались с души на бледное лицо. А Мо Жань, между тем, подошел ближе, стараясь собраться с мыслями и не сказать ничего такого, о чем он, конечно, обязательно будет жалеть. Глупо, ведь он лучше, чем кто-либо знал, что без чего-то подобного не обойдется. Лицо Чу Ваньнина то и дело мрачнело, он никак не мог представить, что же произошло, раз Мо Жань, выглядящий так подавленно, уверенно молчит и явно не намеревается продолжать говорить о том, о чем желает. — Что такое? — наконец, не выдержав, спросил тот, с трудом сглотнув комок, вставший в горле. В голове далекого от людских переживаний дракона роились тысячи мыслей, никак не желающих прийти хоть к чему-то, и догадок о том, что сейчас с Мо Жанем. Но признаваться тяжело. Каким бы святым не казался этот Цилинь, в его жизни были уже ни одни отношения — он всегда был страстен до людских развлечений, крайне заинтересованный тем, как провести свои долгие, страшно долгие годы, ни разу не заскучав. Однако никогда ранее ему не приходилось быть тем, кто будет делать первый шаг. Никогда в прошлом он не признавался кому-то настолько совершенному, абсолютно далекому от неуместных чувств, кому-то, кто мог бы просто вычеркнуть его из своей жизни за что-то настолько низкое. И хотя часть Мо Жаня говорила, что Ваньнин не такой. Что он добрый, милосердный и снисходительный, что он тот, кто в любом случае останется на его стороне.. Другая только опечаленно качала головой, напоминая, что этот дракон просто страшно любит людей и, хоть он и милостив, но все еще достаточно горд, чтобы не опускаться до чувств глупого щенка, позволившего себе вкусить запретный плод человеческих радостей. Мо Жань ужасно запутался. Он так растерялся, что не нашел ничего лучше, чем несмело взять холодные руки Ваньнина в свои и заглянуть в его глубокие, темные глаза, едва отражающие свет ярких звезд. — Возможно я должен тебе кое-что сказать, — начал он, мягко улыбнувшись. Ваньнин склонил голову, захлопав длинными ресницами — он явно не понимал, что происходит с его единственным близким другом, но был крайне заинтересован (и, к тому же, напуган). — То есть, возможно, нет? — спрашивал он, растерянно отводя взгляд в сторону, чтобы потом, с прищуром, снова взглянуть на лицо Мо Жаня. Ах, это было невыносимо. В его глазах горела самая желанная для Вэйюя жизнь, а его брови, сведенные в непонимании, резали сердце Цилиня точно самые острые мечи. Но разве же он был готов встретиться с яростью любимого Цзяолуна? — Возможно нет, — неловко улыбнувшись, отвечал Мо Жань, тут же добавив, — но, порой, мы рискуем, не так ли? О, Ваньнин, — как бы сильно он не боялся встретиться с его гневом, просто не мог отвести взгляд от глаз напротив, готовый после следующих слов оказаться на дне самого глубокого океана, только бы Ваньнин своими силами отправил его туда. — На самом деле, я был не прав, когда так долго скрывал, насколько ты мне дорог. Сам Ваньнин, возможно, давно мечтал услышать такие слова, но старательно обманывал себя, ведь ни за что бы в подобном не признался. Да и разве он мог? Более тысячи лет этот дракон провел в одиночестве, стараясь защитить людей, помогая всем, кому мог, скрываясь, только бы не напугать никого. Он лучше, чем кто-либо знал, насколько страшен для других существ. Но что насчет иных драконов? Он, имеющий свои убеждения, никогда не мог найти с ними общий язык. Разве же он мог поверить в то, что услышал сейчас? Благословением было уже то, что Мо Жань по своей воле приходил к нему, уделял время, доверял настолько, что мог уснуть рядом, несмотря на все те поистине пугающие слухи, что ходили вокруг его образа, несмотря на все те ужасы, что молвили злые людские голоса, которые он, после, слыша неподалеку, старался защитить от всевозможных бед — лишь бы каждый, кого он мог спасти, был в безопасности. Он был благодарен Мо Жаню за все то тепло, которое почувствовал впервые за столько веков, и помыслить не мог, чтобы попросить о большем. А теперь тот — Цилинь, что, будучи таким же благородным созданием, оставался полной его противоположностью, — вдруг говорил ему что-то о любви? А он говорил, и говорил много, просто все слова, срывающиеся с мягких губ, доходя до Цзяолуна, превращались в белый шум. Он словно слушал кого-то из-под толщи воды, и совершенно ничего не слышал, пока голова, вдруг, не закружилась, вынуждая его опереться ладонью о плечо стоящего напротив и прикрыть глаза. — Золотце? Тебе плохо?.. Я… сказал лишнего? — обеспокоенный голос почти помог вырваться из пучины переживаний. «Ты самый красивый, самый добрый, самый милый…» и дальше по списку; «Ты прекраснее первых лучей солнца и прохладного ветра в знойный жаркий день», «Я готов провести с тобой ни одну вечность…» Да ведь ты сам точно решишь, что наговорил лишнего, идиот!» — думал Чу Ваньнин, тяжело вздыхая. — Прости, если мои чувства станут грузом для тебя, — продолжал Мо Жань, мягко улыбнувшись. Его сильные руки, привыкшие к тяжелому труду в полях, мягко опустились на стройную талию. Скользнув ладонью на поясницу, он притянул дракона ближе к себе и заключил в нежные, полные любви и тепла объятия. Такие, какие Ваньнин, кажется, никогда в жизни не ощущал. Нет, он в действительности никогда не знал ничего подобного, а потому сейчас был в еще большей растерянности, совершенно не зная, куда себя деть. А Мо Жань, между тем, не унимался: — Я обещаю, что моя любовь не помешает нашим отношениям. Ты вовсе не обязан отвечать мне взаимностью, — с мягкой, но отчего-то полной горя улыбкой, продолжал он. Мо Жань догадывался, что Ваньнин не разделит его чувств, но и того, что тот так чинно стоял рядом с ним, было более чем достаточно. — Я люблю тебя. Всего три слова, но сердце бедного Цзяолуна, кажется, более не выдерживало. Крепко обняв его в ответ, Ваньнин, впервые позволивший себе привязаться к кому-то настолько сильно, в этот раз дал волю и горячей слезе скатиться по обычно такому холодному лицу. Он и не думал о том, что когда-то эти короткие слова сорвутся с чьих-то уст в его сторону. Даже не предполагал, что кто-то в действительности полюбит его. И мысли не допускал о том, что это скажет тот единственный, кто навсегда поселился в его сердце с их первой встречи, тогда давно, когда Ваньнин, ведомый желанием спасти каждого, кого встретит, провел еще совсем молодого Цилиня к этому вечно теплому, приветливому лесу, в котором, как он знал, всегда царит уют и покой, близ которого были деревни, почитающие божественных существ, и другие животные, готовые помочь своим братьям. Теперь же, стоя в его объятиях, он не мог поверить своему счастью. Однако нет причин сомневаться, когда нежная рука так успокаивающе гладит по волосам, прижимая крепче к себе, позволяя услышать неровный стук сердца, бегущего наперегонки с его собственным. — Если ты правда, любишь меня… Он не дал ему договорить, перебивая: — Люблю, Ваньнин. И следующего нежного, почти целомудренного и, в то же время, самого полного любви поцелуя было достаточно, чтобы такой страшный, жестокий и беспощадный дракон, был готов поклясться в бесконечной любви к своему самому доброму, милому и, порой, забавному Цилиню.