Живое сердце в живой клетке.

Скарамучча не позиционировал себя человеком. Согласитесь, за всего лет двадцать с небольшим нельзя привыкнуть к отсутствию шарнирных суставов, запаха ароматизированной мяты, в духе той, что сейчас была популярна среди водителей легковушек в качестве странного цвета и формы брелока на зеркало заднего вида в салон. Нельзя и привыкнуть к боли в желудке от дней-двух без еды, всё-таки готовить он толком не умеет, да и зачем? Тело куклы - верх совершенства, идеал, который должен был стать божеством. У Архонтов не может быть слабостей. Не может быть и подгибающихся коленей, шума в ушах, как от удара по голове чем-то не легче, чем кувалдой, отнимающихся от волнения рук. А у Скарамуччи были. В конце концов, он и сам был человеком. На лезвии ножа играли блики настольной лампы, часть его была забрызгана чем-то, напоминающим то пресловутое масло для суставов, а вопли Дотторе, или, как здесь его звали, Зандика, были слышны на весь этаж. Тем не менее, до Скарамуччи они доходили словно сквозь забитую в уши вату. Где-то на периферии его человеческого сознания мелькнула мысль, что Лиза могла бы лучше позаботиться об их приватности. Но её быстро затмила огромная надпись, сигналящая яркими огнями пожарной сирены «ЭТО БЫЛ ДОТТОРЕ». Тот Дотторе, которого он знал, а точнее один из его бесчисленных клонов. Вот он сидел, без капли от вида homo sapiens за фальшиво поднимающейся грудной клеткой и сверкающими яростью и таким естественным испугом хрусталиками глаз. Но на дне обсидианово-фиолетовой радужки, узревшей эту сцену, за испугом неестественно-животным поднялось медленной волной знакомое смирение. Прошлое не стирается просто так. Грехи не забудут одной молитвой у приторно улыбающегося понтифика, на левом плече которого и без того расположилась чья-то когтисто-чёрная кисть. У него не было право на забвение. Божества помнят всё и несут за собой историю, железными кандалами на тонких лодыжках.

***

Итер сидел перед кроватью, положив руки на подрагивающие колени Скарамуччи. Правильные слова не спешили находиться, но даже так в них не было особой нужды. Это было бесполезно — за пять с лишним сотен лет можно и не того наслушаться. Кому, как не Скарамучче, известно, какие слова могут задеть, какие угробить, какие утешить бедных людей, а какие вколотить последний гвоздь в крышку гроба. Только вот он знал, что ничего за ними не стоит. Итер протянул руку выше, дотрагиваясь до лежащей на кровати кисти, пальцы которой были сжаты в кулак и уже поцарапали нежную кожу на ладони, отчего слегка пошла кровь. Парень еле ощутимо вздрогнул, но, больше бессознательно, разжал руку, позволяя переплести пальцы. Такой язык был ему куда более понятен, но вместе с тем и находился в папке «относиться с подозрением, смертельно опасно», похороненной в воспоминаниях. -Знаешь, как люди обычно борются с паникой? — золото сияющих глаз неотрывно следило за остекленевшим лицом брюнета, на котором ожидаемо промелькнула тень насмешки после слова «люди». — Можем попробовать начать с дыхания квадратом, как тебе идея? Дрогнувшие и сотни раз уже за последние полчаса в лазарете искусанные губы тронула усмешка. -Говоришь так, будто бы я человек. В противовес привычному и ожидаемому вздоху, который Скарамучча относил в категорию «лыко-мочало, начинаем сначала», на лице Итера засияла аккуратная, мягкая улыбка, такая понимающая, что на глаза против воли позорно проступила лёгкая пелена влаги. -Здесь, — пальцы блондина, до этого покоившиеся на колене, прошлись по едва заметному шраму прямо под коленной чашечкой, посылая очевидные мурашки по ногам и позвоночнику. — У тебя шрам, который ты получил, когда в первый день обучения поскользнулся на стекле от разбитой колбы в лаборатории. Что-то в районе между третьим и шестым ребром с левой стороны ударилось об эти самые рёбра с таким стуком, словно этому чему-то было там ужасно тесно. -Здесь, — рука Итера прошлась выше и легла непозволительно близко от вышеупомянутого органа, последовав за поднимающимся с пола блондином. — У тебя желудок, который ты не стесняешься травить всякими полуфабрикатами и едой быстрого приготовления, и который -не смей на меня так смотреть- болит от них потом ещё сутки, но не то чтобы тебя это останавливало. И тем не менее тебе очень нравится, когда я готовлю, хоть ты это и отрицаешь. От его руки было так тепло, что хотелось убежать куда подальше. Страшно, непозволительно, приятно, желанно… И двигалась она всё выше, ложась на треклятые четвёртое и пятое ребро, очень точно являющиеся частью конструкции, названной грудной клеткой, потому что хоть что-то должно держать в себе это бьющееся нечто, существование которого так тяжело признать. Итер чувствовал его. Чувствовал бешеный стук его сердца, чувствовал ответно сжавшие руку пальцы, на которых периферийно ощущались свежие царапины от ногтей, чувствовал боязливо спрятанный в рубашке взгляд тёмно-фиолетовых глаз, что так и манили в них заглянуть. Не удостоившись отдельного комментария про кофе и энергетические напитки, от которого причинный орган тоже немало страдает, Итер положил руку на щеку, слегка пробежавшись по упавшим на глаза прядям, убирая их за ухо, и наконец аккуратно приподнимая голову на себя. Итер был более чем уверен, что сам он не человек и, само собой, никогда про это не забывал. Но имеет ли значение, человек ты или нет, когда внутри тебя тысячью лепестками сумерских роз распирает от нежности, от непривычно-собственнического я-не-хочу-чтобы-тебя-таким-видели-другие, от не горящего, но накрывающего с головой желания никогда не переставать его касаться. Будь тот человеком или кем-либо ещё. Боги тоже умеют любить. И любовь эта куда болезненнее простой, человеческой, угаснувшей менее, чем за столетие. Скарамуччу словами убедить было нельзя. Итер наклонился ниже, касаясь веснушчатым кончиком носа другого. -Ты всё ещё можешь меня оттолкнуть. И хоть ответ был очевиден, но он не мог не спросить. Не мог не дать ему понять, что это не только его желание, а их общее. Вполне очевидный ответ был дан в виде последовавших в ответ губ, касающихся так отчаянно и с такой нуждой, что от этого подгибались ноги. Но теперь можно было и спокойно зарыться в короткие чёрные волосы пальцами, вызывая дрожь по позвоночнику у сидящего, и позволить распустить свою, ранее им же заплетённую, косу. Почувствовать вкус крови на так давно желанных мягких губах, слетали с которых одни только оскорбления. -Не думал я, ч… — глубокое, слегка сбившееся дыхание Скармуччи тронуло щёку Итера, смотрящего на него безгранично тепло и любя. Язвить перехотелось. — Ничего. Забудь. Неожиданно, улыбнуться в ответ было до ужаса просто и естественно.