Дурак

Джисон всю жизнь считал себя честным человеком. Не без мелких исключений, конечно, вроде рассказов о куче важных дел, когда просто хотелось обложиться дома чипсами и ни с кем не встречаться. Но тем не менее. Лгать о важных вещах он не стал бы никогда, особенно близким. Вернее, Джисон так думал. Пока не оказался в прихожей квартирки Минхо с сумками вещей наперевес, когда собственное жильё среди ночи оказалось по щиколотку в воде из-за прорыва поеденной временем водопроводной трубы. В прихожей Минхо — его лучшего друга. Влюблённость в которого ему долгое время удавалось успешно скрывать и стойко держать в узде, пока вот такая вынужденная близость в совокупности с необычайно возросшей тактильностью старшего не снесла к чёртовой матери каждый отвечающий за самоконтроль рубильник. Именно поэтому, когда всего через две недели управляющая компания сообщила о завершении ремонтных работ, Джисон ничего не сказал. Именно поэтому он уже больше месяца рассказывает о несуществующих строительных трудностях, придумывает отговорки и просто-напросто врёт — жалкие трусливые попытки продлить их умиротворенный, едва ли не семейный, быт ещё хотя бы немного.

j.sony:

хён!

я почти разобрался со своими делами в студии

скоро буду

купить что-нибудь?

Lino: Так рано? Тогда начинаю готовить ужин Ничего не нужно, я уже все купил)

j.sony:

я скину тебе деньги

Lino: Тц Ты опять Оставь свой счёт в покое, ты и так уже потратился со своим потопом Как кстати твоя квартира? Ещё не закончили?..

j.sony:

там

проблема опять

ну новая точнее

в общем

с проводкой что-то не так

не провидит видимо, хахах

так что возвращаться пока нельзя :(

потерпишь меня ещё немного?..

— Ну и долго ты собираешься его обманывать? — Джисон вздрагивает, рефлекторно блокируя экран телефона, в который совершенно бессовестно уставился Чанбин, незаметно перекинувшийся через плечо. Цыкает, резко прокручиваясь на стуле, чтобы массивной черной спинкой спихнуть этого наглого нарушителя личных границ куда-нибудь подальше. В другое здание желательно. — Я не обманываю. — А что ты, по-твоему, делаешь? — Я… Я не говорю всей правды. — Это и значит обманывать, балда! — Чанбин стучит об стол большими стаканами с дымящимся свежесваренным кофе и грузно заваливается на соседнее кресло, так что его пластиковый каркас придушено кряхтит. Впивается испытывающим взглядом даже не в лицо Джисона, а куда-то за. Кажется, переносит туда своё астральное тело, потому что Хан уверен, что чувствует нравоучительный подзатыльник со стороны голой стены. — Просто отдай мне мой кофе… — Не отдам, пока не поговоришь с ним! — Бин резко тянет на себя сразу оба стакана, отъезжая на стуле вбок, чудом не расплёскивая содержимое на сияющую неоном клавиатуру и собственный телефон. — Мне что, прямо сейчас это сделать? — Ну если ты хочешь свой кофе… — Бин! Не устраивай детский сад. — Это ты устраиваешь детский сад. Месяц прошел, Джисон! Хотя подожди… — взгляд ныряет в экран телефона, задумчиво прыгает по дисплею, пока губы беззвучно двигаются, кажется, проводя мысленный подсчёт. — Месяц и восемь дней. — Ты там календарик что ли ведешь?! — Я хочу быть уверенным в точности своих доводов, когда тыкаю тебя в твои проёбы. — Господи… — Честно, я в шоке, что Минхо до сих пор ведётся. — Он мне доверяет. — Вот именно, Джисон, он тебе доверяет. И он не тупой. Догадается рано или поздно. Причем скорее рано, чем поздно, учитывая, сколько времени прошло. И когда это произойдёт, не думал ли ты — знаю, тебе это тяжело даётся — что он почувствует? Конечно, это не какая-то большая хуйня, но обман есть обман, а ты лучше всех знаешь, какой Минхо чувствительный на самом деле. — Знаю… — Хан несчастно стонет, сползая по стулу так, что спина оказывается на скрипучей сидушке, и стыдливо зарывается в капюшон своей потасканной толстовки, с силой дёргая за её многострадальные шнурки, затягивая так, что всё лицо исчезает за плотной тканью. Но и это не спасает — уши всё равно улавливают отчитывающее брюзжание и тяжёлые, слишком уж громкие, вздохи друга. — Поговори с ним, — конфискованный стакан с очередным стуком приземляется на место. И даже в этом глухом звуке Джисон слышит осуждение. — Сегодня.

—

Чанбин прав. Конечно, Чанбин прав. Он всегда раздражающе прав. Как будто вышел из книги «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей». Джисон, по такой логике, вылез из какой-то помятой рекламной листовки курсов «Общение для чайников». И то, по всей видимости, неуклюже зацепился широким рукавом за согнутый уголок да так и остался болтаться на периферии ораторского искусства. Ему стыдно. Минхо Джисону не просто лучший друг, он самый близкий человек в принципе. Никогда и ни с кем ему не было так комфортно и легко. Так тепло. Так уютно и по-хорошему тихо. И, кажется, в этом заключается корень всех бед — Хану слишком понравилось жить в таком подобии семейной жизни. Просыпаться в окружении котов, мягкими комочками улёгшихся в ногах или возле лица. По утрам, когда у старшего выходной, сидеть за кухонным столом, поджав под себя босые ноги, и наблюдать за лохматым заспанным другом, размеренно готовящим завтрак в его, Джисона, футболке — «считай, это твоя арендная плата» — под документальные истории о похищениях и серийных убийцах (наверно, странно считать это милым?). Тихо хихикать с «поцелуев» подушки, растянувшихся по чужой коже кривыми красноватыми линиями, внутренне плавясь от невыносимого желания коснуться их пальцами или — Хан Джисон, держи, блять, себя в руках — губами. В попытке отвлечься, вертеть в руках пустую кружку с блестящей золотистой надписью «I meow you», которую сам же подарил на прошлое Рождество. Ещё теплую. Хранящую в себе терпкий аромат крепкого чёрного кофе, который, впрочем, и так давно наполнил собой всё небольшое пространство кухни. Джисону вообще нравится запах квартиры Минхо. Хотя описать его чем-то простым, чем-то односложным и осязаемым он не смог бы даже при самом большом желании. Так пахнут долгие объятия после особенно сложного дня. Так пахнет закатное солнце, янтарём скользящее по большим зелёным листьям разместившихся на окнах цветов. Так пахнет тепло. Так пахнет тихий, разморённый усталостью голос, желающий доброй ночи. Такой мягкий, что Джисон без проблем смог бы спать на голом полу, просто укутавшись в этот звук. Так пахнет случайное касание пальцев, вдруг задержавшееся чуть дольше положенного. Когда температура подскакивает. Когда заскулить хочется, на колени встать, умоляя не отпускать. Как Минхо отреагирует на признание? Разумная часть сознания Джисона — та, которую в последнее время он несправедливо затолкал куда-то глубоко внутрь, — знает, что Минхо ни за что не осудит его за чувства. Но сможет ли он общаться с ним как ни в чём не бывало, держа в уме такое знание? Смогут ли они обняться без чувства неловкости? Смогут ли они хотя бы говорить без липкой, сковывающей язык стеснённости? А вдруг Ли и вовсе в нём разочаруется? Всё-таки Джисон соврал. Причём соврал в своих корыстных целях. Не один раз, не два, все его рассказы за последний месяц — одна сплошная ложь, наросшая друг на друга уродливыми комками. Не имеет значения, как долго ему удавалось скрываться, если этот вынужденный переезд в эпицентр собственной уязвимости размазал его выдержку с такой унизительно быстрой скоростью. Колющее под кожей желание остаться с Минхо подольше превратило его в размазню, неспособную противостоять искушению. И чем больше времени проходило, чем больше цифр календаря сменяло друг друга, тем глубже Джисон тонул в чувстве стыда. Теперь невозможно даже в зеркало посмотреть без гримасы отвращения. Голова сутками забита мыслями о необходимости разговора, но он даже представить себе не может объяснение. Как это можно сказать, чтобы звучало адекватно? «Хэй, хён, я врал тебе по поводу своего ремонта, потому что тайно влюблён в тебя уже примерно… лет сто?.. И, раз уж появилась такая возможность, хотел подольше поглазеть на твое красивое как у грёбанного греческого бога тело и почаще потрогать и потыкать тебя как какой-то извращенец, но ты не бери в голову, мы всё ещё друзья, бро!» Ужасно…

—

— Хён, я дома! — Хан стягивает с себя потрёпанные кеды, стараясь не обращать внимание на тепло, которое каждый проклятый раз разливается в животе от слова «дом» в контексте квартиры старшего. Из глубины гостиной тут же слышится заинтересованное мяуканье — Суни ловко спрыгивает с излюбленного места на спинке дивана и спешит приветственно потереться о ноги, после чего вытягивается на полу, смешно заваливаясь на спину, чтобы подставить свой мягкий живот для поглаживаний. Мурчит. Со стороны приоткрытой двери кухни доносится постукивание ножа вперемешку с чьим-то незнакомым голосом (кажется, очередной подкаст), а ещё — умопомрачительный аромат специй и жареного мяса. Желудок мигом отзывается на это требовательным урчанием, так что, похлопав напоследок рыжую шёрстку, Джисон спешит в сторону кухни, на ходу скидывая рюкзак куда-то на пол — после сегодняшнего разговора ему в любом случае придётся выносить свои вещи поближе к выходу, можно сказать, он заранее облегчает себе задачу. Минхо вздрагивает, едва не полоснув ножом по чужим пальцам, когда рука Джисона, резко потянувшаяся за кусочком болгарского перца, внезапно появляется над разделочной доской. — Ай, осторожно! — Бл- Ты зачем так подкрадываешься?! — Я же поздоровался! — Хан обиженно дует губы, бережно прижимая к груди едва не пострадавшую руку. — Ты просто устал от меня и захотел избавиться, как в своих маньячных подкастах, так и скажи. — Сони… — старший вдруг загадочно улыбается, воздушно похлопывая указательным по кончику ножа, — если бы я захотел тебя убить, я бы сделал это более изящным способом. Ладони внезапно потеют от устрашающих красочных картинок, любезно подкинутых разыгравшимся воображением. Совсем не вовремя. Не тогда, когда он настроился на чистосердечное. — Чего застыл? Руки мыл? Иди мой. Пока ледяная вода смывает остатки ромашкового мыла, мысли в голове Джисона отчаянно мечутся между двух точек: точка А — поговорить с Минхо до начала ужина; точка Б — поговорить после. С одной стороны, наесться на халяву (в очередной раз), а после заявить, что вообще-то давно должен был съехать, будет верхом наглости. С другой — ужин точно будет испорчен, а ведь старший старался и тратил время…. К тому же, сытый Минхо должен быть более расположен к мирному разговору, чем уставший и голодный послерабочий Минхо. Брови хмурятся. Нет уж, Джисон прямо сейчас возьмёт себя в руки и заведёт разговор как только вернётся на кухню, чтобы получить по полной всё, что заслужил, ведь, несмотря ни на что, он смелый и стойкий парень. — Спасибо за еду! Джисон слабый. Ужин закончился. Все слова, которые должны были быть, наконец, сказаны, так и остались где-то в горле, вытолкнутые обратно в пищевод кусочками мяса и тушёных овощей с рисом, вкус которых Хан даже не смог прочувствовать из-за тревожного предвкушения чего-то ужасного. Остервенело натирая тарелку жёсткой губкой в попытке оттереть от той присохший рис, он совершенно не замечает, что мощно бьющая из крана вода становится всё горячее, что несчастного риса на керамической поверхности давно не осталось, что старший, что-то увлечённо рассказывавший, замолчал. Всё внимание Хана полностью погрузилось в собственное сознание, где среди абсолютной темноты раздражающим неоном всё продолжает и продолжает мигать единственное слово: «трус» «трус» «трус» «трус»… — Сони, ты там сейчас дыру прот… — Блять! — обжигающий кипяток, наконец, выводит болевые рецепторы из состояния коматоза, тарелка падает в раковину, со звоном встречаясь с другой посудой, Дори, спящий на подоконнике, резко подскакивает и проносится в коридор, распушившимся хвостом переворачивая пакет оставленного на полу корма. Минхо в два шага оказывается рядом, быстрым движением закрывает кран и хватает чужие ладони, осматривая на предмет повреждений. — Всё нормально? Сильно обжёгся? Ты чего такой рассеянный сегодня? Больно? — В-всё нормально. Джисон отстраняется, пряча горящие ладони за спиной. Дышит загнанно, будто только что пробежал без остановки минут двадцать, минимум, мечется взглядом по комнате, силясь зацепиться за что угодно, только бы не пересекаться с чужим встревоженным взглядом — внутренности и без того закрутились узлом от одной только взволнованной интонации. Он просто не заслуживает. Ни интонацию эту, ни руки, ни глаза, полные тревожной озабоченности и ожидания, с которыми Хану всё-таки пришлось столкнуться. — Ладно, не всё. Я… Мне нужно тебе кое-что сказать. Важное. Уже давно нужно, на самом то деле. В общем… — хочется убежать. Очень. Но силой воли, которая, как оказалось, ещё осталась внутри, он перенаправляет этот импульс в пальцы, которые тут же вонзаются друг в друга ногтями, впиваясь в заусенцы и потрескавшийся лак. — Я… Блять! В моей квартире уже давно всё закончили, но я обманывал тебя, навязывался, придумывал всякие тупые отговорки, ел и жил за твой счёт, надоедал и доставал, потому что не хотел съезжать! — Хан выпаливает всё разом, жмурится, сжимаясь всем телом, ожидая реакции. Дыхание задерживается само собой. — А… Я знаю. Глаза моментально раскрываются так широко, что в голове вспыхивает опасение, смогут ли они вообще вернуться к своему обычному размеру. А Ли, как ни в чём не бывало, отворачивается к раковине и включает воду, принимаясь разбираться с брошенной посудой. Неспеша споласкивает тарелки от моющего средства, протирает стенки сухим кухонным полотенцем и аккуратно, одну за другой, выставляет их на специальную подставку. В то время как Джисон только и способен, что ошарашенно открывать и закрывать рот, будто рыба, вышвырнутая на берег, и тупо наблюдать за чужими действиями, кажется, вообще забыв, что такое мыслительный процесс, и как эти самые мысли конвертируются в слова и звуки. — Давно?.. — Да в общем-то с самого начала. Ох. Ох блять. Джисону, по ощущениям, врезали по затылку чем-то тупым и тяжёлым. Несколько раз подряд. Минхо же абсолютно спокойно присаживается обратно за стол, укладывая подбородок на переплетённые пальцы. — Как ты узнал? Старший поджимает губы. Мычит задумчиво, пытаясь подобрать слова. — Твой ремонт задерживали, вот я и решил лично позвонить и выяснить, что к чему. Ну и заодно поругаться с кем-нибудь для ускорения процесса, ты же знаешь, мне только волю дай… И вот узнал. А после этого, дня через два буквально, звонишь ты и просишься пожить у меня ещё немного. Потому что работы задерживаются, — Минхо говорит спокойно, будто равнодушно даже, только бесконтрольное частое моргание выдаёт его растерянность. И в этот самый момент несчастная разумная часть Джисона ликует, отчаянно карабкаясь на поверхность, ведь это идеальный момент для признания, но сам Джисон, слишком шокированный поворотом событий, паникуя, заталкивает её обратно и переключается на аварийный режим защиты (нападения) ((тупости)): — И ты всё это время молчал?! — Я? — Минхо зависает на мгновение, после чего так же распаляется в ответ. — Я ждал, когда ты скажешь, Джисон! Столько раз пытался вывести тебя на разговор, а ты всё… — Я думал, ты просто не хочешь со мной жить и пытаешься поскорее выгнать! — И несмотря на это всё равно не говорил правду?! — Ну да, я идиот! Как будто это для тебя новость! Кухня ныряет в тишину. Лишь гул бесконечных машин струится из-за приоткрытого окна белым шумом. Оба молча пялятся друг на друга в ожидании дальнейших слов. Джисон, честно, и рад бы что-то сказать да только вот мыслить разучился, кажется, ещё минут с двадцать назад. — Джисон, ты такой… Дурак! — Ли сдаётся первым, отводит взгляд и с тяжёлым, громким стоном зарывается в ладони лицом. И что это означает? Он устал? Он разочарован? Злится? Не хочет его видеть? Хан продолжает неловко топтаться на своем месте, суматошно вороша мысли, пытаясь найти в них хоть какую-то подсказку для дальнейших действий. «Извинись перед ним, балда!» — звучит почему-то голосом Чанбина. И он в очередной раз прав. — Хён… — Хан заламывает пальцы, невольно щёлкая суставами, — Извини, я… Я правда дурак. Ещё и раскричался тут как придурок. Прости. Это вообще первое, что нужно было сказать, но я слишком растерялся и… Всё пошло не так, как я планировал. Мне правда очень-очень стыдно за то, что я тебе врал. Я не хотел тебя обманывать, просто ты мне так нр… — фраза резко обрывается сдавленным кашлем, а сам Джисон едва не проживает микроинфаркт, когда признание почти срывается с губ. Так легко. Так желанно. Будто каждая буква злополучного предложения только и ждёт самой маленькой бреши в Джисоновом самоконтроле, чтобы стойко выдвинуться за пределы одних только мыслей. Но Минхо всё продолжает сидеть, укрывшись за ладонями, будто не слышал опасной осечки в чужом голосе. А может и правда не обратил внимания. Совсем тихий. Непривычный и какой-то далекий. Джисон впервые за долгое, очень долгое, время совсем не понимает, как расценивать его реакцию. О чем он думает? Возможно, сейчас будет лучше оставить его одного?.. — Ну… Раз ты теперь, точнее давно, всё знаешь, я, наверно, пойду собирать свои вещи. — Стоять, — Ли вдруг стреляет взглядом из-за ладоней. — Куда собрался? — Домой?.. Ну, я имею в виду к себе домой. — А больше ты ничего не хочешь мне сказать? — С-спасибо за гостеприимство?.. — Господи, Хан Джисон, какой же ты невыносимый! — Ли вскакивает со стула, едва не опрокидывая его, и грузно наваливается руками на стол, врезаясь в Джисона с такой силой во взгляде, будто пытается одним лишь ментальным напором вытянуть из чужой головы что-то, так отчаянно желаемое. — Да что такое?! — Ты собираешься признаться мне или нет?! — Я… Т-ты… — сенсорный перегруз, потеря связи. — Что ты имеешь в виду?! В чём ещё признаться? Я уже всё сказал. Всё! Сердце бешено резонирует в висках и ушных каналах, пока Джисон неотрывно наблюдает, как стремительно уверенность и грозность на лице старшего сменяются растерянностью. Чужой взгляд хаотично оббегает всю комнату несколько раз подряд и, наконец, замирает, приклеиваясь к невидимой точке на столе. Минхо садится обратно. Медленно. Будто все силы из него неожиданно вытянули. — Я… Я уже и сам не знаю… Я, наверно, неправильно всё понял. Мне показалось, что… Неважно. Я помогу тебе собрать вещи, если ты хочешь уйти прямо сейчас, — он снова подскакивает, по видимому стараясь выглядеть и звучать решительно, но только вот взгляд всё такой же расфокусированный и потерянный. Весь он выглядит совершенно выбитым из реальности. Джисону хочется ударить себя по лицу. Он точно идиот. — Подожди-подожди, — Хан практически сбивает Минхо с ног, усаживая обратно. — Мне, действительно, есть, в чем ещё признаться. Он подставляет себе стул напротив и, секунду поколебавшись, обхватывает ладони старшего. Совсем мягко. Словно давая тому возможность отпрянуть. Не встретив сопротивления, начинает медленно поглаживать фаланги, переходит к линиям жизни, задевая чуть шершавые мозоли, чувствуя как постепенно замедляется и успокаивается собственное дыхание. — Во-первых, я ужасный, просто отвратительный трус, — пальцы переплетаются. Минхо переплетает пальцы. И Джисон сжимает их в ответ так крепко, будто это его единственная опора, удерживающая от падения в какую-то пропасть (он всегда был немного драматичным). — А во-вторых, я… Я люблю тебя. Уже очень, очень долго, хён. И это не просто симпатия, не какая-то влюблённость, это… Это намного больше. И мне так страшно… Я понимаю, что это странно, но дурацкие чувства никуда не уходят, как бы я не пытался! А когда я переехал к тебе, эти чувства просто с ума сошли, я с ума сошёл. Видеть тебя, ощущать тебя рядом каждый, блять, день, это… Я поддался. Мне так жаль… Я не хочу тебя терять. Пожалуйста, Минхо, только не отворачивайся от меня. Пожалуйста… Глаза больно щиплет. Под веки как будто насыпали смесь всех существующих специй, иначе Джисон не может объяснить почему так тяжело держаться и позорно не разрыдаться. Впрочем, попытка проваливается, как только он чувствует, как Минхо, не без усилия, освобождает свои руки из его хватки. Ну всё. …Чтобы мгновение спустя бережно обхватить ими разгоревшиеся влажные щёки. Приподнять голову, соединяя взгляды. Джисону думается, что лицо у него сейчас совсем непривлекательное: красное, опухшее, с жалким отчаявшимся выражением. При этом, без конца трепещущие склеенные влагой ресницы совершенно размазывают черты старшего перед собой, не позволяя самому разглядеть чужие эмоции. Но одно понятно точно — даже такой размытый и нечёткий он все ещё самый раздражающе красивый человек из всех, что Джисон когда-либо видел. Минхо в это время улыбается мягко-мягко, придвигается ближе, сокращая и без того небольшое расстояние между их лицами. Медленно водит большими пальцами по влажной коже, безуспешно пытаясь смазать всё новые и новые дорожки слёз. Хмыкает как-то облегчённо-радостно. — Повторю ещё раз. Ты невыносимый дурак, Хан Джисон. Поцелуй выходит мокрым и солёным. Но если бы Джисона попросили описать, он бы ответил, что в жизни ничего приятнее не испытывал.