Волшебный поцелуй

      "Человек-лягушка стал работать помощником Харухико-сана в его книжном магазине, однако вскоре обнаружились трудности: человек-лягушка совсем не годился для работы с книгами! Его влажные лапы оставляли слизкие пятна на бумаге, а его длинный язык был такой же, но он и его использовал как лапы, да ещё неуклюжие донельзя. Одни покупатели бросали книги с отвращением и поспешно уходили, другие же запрашивали неприлично огромные скидки. Харухико-сану это надоело. Он устал посыпать человека-лягушку тальком и просить его об аккуратности. А тот мог, только облизнувшись, свалить языком десяток томов. Харухико-сан начал подумывать об увольнении нерадивого ëкая".       Плюх!       Тамамори задумался над следующей строкой, и очень скоро на кончик пера натëк излишек чернил, который неизбежно плюхнулся грязной кляксой на бумагу, едва не затопив "ëкая".       Такая привычная ситуация нисколько не смутила Тамамори — он просто обмакнул перо в этой жирной кляксе и продолжил:       "Человек-лягушка трясся как желе от каждого тяжëлого шага владельца магазина, который грозно надвигался к нему".       — Какой кошмар! Какой кошмар! — заверещал человек-лягушка, прыгая вокруг. — Тамамори-сан, зачем ты так жесток? Прошу, не позволяй Харухико-сану увольнять меня!       — Пф, пустая интрига, — отозвался Харухико. — Очевидно, что всё решится миром. Можно не продолжать описывать этот эпизод. Достаточно того упоминания рабочих трудностей до кляксы. Дальше зачеркни и напиши лучше...       — А ну не указывай мне! — отмахнулся Тамамори левой рукой и сильнее сжал перо в правой.       — Тебе виднее, да? — хмыкнул Харухико.       — Да, виднее. И с чего ты решил, что это пустая интрига? Может, ты всё-таки уволишь человека-лягушку? Ничего очевидного я не пишу!       На самом деле Тамамори как раз и собирался описывать пустую интригу с мирным исходом. Ему подумалось, что будет очень свежо и замечательно разбавить историю моментом, который заставит поволноваться человека-лягушку, заставит читателей сопереживать ему, а потом всё вернëтся на круги своя. Но потом Харухико сказал, что это не свежо и не замечательно. Надо было ему срочно возразить, пока совсем не поднял на смех.       — Если я его уволю, тебе придётся выкинуть из дальнейшей истории либо меня, либо человека-лягушку. И кого бы ты ни выбрал, твоя серия рассказов про двух несменяемых главных героев пойдëт крахом, — Харухико серьёзно посмотрел на Тамамори, выискивая в лице того страх и ложь. После этого он замолчал, выдерживая драматичную паузу, а затем прибавил: — И да, увольнение — тоже очевидный исход.       — А...       — А воссоединение после увольнения — ещё очевиднее.       Тамамори закрыл рот и будто проглотил горькое лекарство. Этот старик оборвал ему все сюжетные нити!       — Ну так о чëм же ты собирался писать, Тамамори-кун?       — Неочевидно об очевидном!       Харухико вскинул бровь. Человек-лягушка удивлëнно захлопал глазами, неустанно наблюдая за дискуссией.       — Все существующие в мире сюжеты исчерпаемы и очевидны, — проговорил Тамамори с видом зазнавшегося философа, сложив руки на груди и задрав нос. — Поэтому сами сюжеты не важны, из них не состоит художественная ценность. Если что и делает произведение уникальным, то не его сюжет, а подача истории, подводка к сюжетным поворотам.       — Тамамори-сан!..       Человек-лягушка был в восхищении — его глаза блестели и больше не моргали.       Харухико скептически фыркнул.       — Откуда ты это вычитал?       Тамамори разочарованно вздохнул, выдыхая наружу весь пафос, который его секунду назад раздувал.       — Я лишь хочу сказать, что ты любую мою идею назовëшь очевидной. С этим невозможно спорить. Но я всё равно смогу тебя удивить.       — И как?       Тамамори вновь набрал воздух в грудь, выпрямляясь и приобретая опору. Наверное, он искал в воздухе смелость, делая такой глубокий вдох. Но выглядело это как пафос и самолюбие.       Наконец, Тамамори выпалил на одном дыхании:       — Человек-лягушка станет человеком, чтобы сохранить работу.       Челюсть человека-лягушки отвисла как чердачная дверца. Вместе с тем, он издал писк, очень кстати напоминающий скрип петель.       Харухико недоверчиво, но не без искреннего удивления поинтересовался:       — И как это произойдёт? С помощью силы гротеска?       — Способов много, — серьёзно ответил Тамамори, словно имея на примете не один десяток способов, и сейчас находился в долгом и изнурительном процессе отбора.       — Лично я знаю только один, — невзначай сказал Харухико. — Во многих сказках разных народов лягушки превращаются в людей после поцелуя.       Тамамори это вдохновило.       — Интересный поворот! И оглядки на фольклор никогда не вредят.       — Вот только, кто будет его целовать? — нахмурился Харухико, явно жалея о своей ремарке.       Человек-лягушка что-то смущëнно забормотал, переминая лапки.       Харухико вдруг спохватился.       — Чур, не я!       — И не думал!       Тамамори так же быстро и резко ответил. Он действительно не знал, кто будет целовать человека-лягушку, да и Харухико явно не стоял на рассмотрении. Только он себя и рассмотрел, заблаговременно отказавшись. Однако предложил:       — В любом случае, мы должны это сейчас испытать, прежде чем писать. Во-первых, каково это, а во-вторых, вдруг это реально работает.       — Работает?       — Я стану человеком? Человеком-человеком?       Человеку-лягушке это изрядно вскружило голову. Он судорожно схватился за морду лапами.       — Только проверять это тебе, Тамамори-кун.       — Мне???       — Я не буду целовать какую-то жабу!       — А-а-а!.. Гхи-и-и!.. — человек-лягушка обиженно заскулил.       Тамамори заступился за него:       — Как грубо! Человек-лягушка, может, тоже не горит желанием целоваться с тобой.       — Я не против... — тихонько отозвался лягушонок. — Я не против, если это будет Харухико-сан... или ты, Тамамори-сан...       — Но ты же мальчик? Вдруг не подействует?       — Вот именно, мальчик, — Харухико поднял вверх указательный палец. — Мальчик, а не мужчина. Так что целуй его.       — Ещё хуже! — ужаснулся Тамамори.       — Да что за непотребства у тебя в голове... Я же не о том говорю. Важно не кто кого целует, а с какими чувствами. Только искренняя любовь способна творить чудеса. И нет любви искреннее, чем любовь к детям, особенно к своим. Тамамори-кун, ведь ты его создал — ты обязан его любить.       Тамамори растерялся, но отбрыкнуться всё равно смог:       — Почему сразу я его "создал"? Может, он ко мне "пришëл"?       Человек-лягушка заплакал.       — Тамамори-са-а-ан! Неужели ты меня не любишь?..       — Люблю, конечно!       — Тогда целуй, — вставил Харухико.       — Нет!       — Иначе человек-лягушка останется без работы.       — Ты меня правда любишь?..       — Но только как галлюцинацию, — очертил Тамамори.       Харухико закатил глаза.       — Вот и целуй его, как галлюцинацию, хватит мяться.       — Какой в этом смысл? Всё равно его должен будет кто-то поцеловать в самой истории. Я не могу — я автор. Так что либо ты его поцелуешь, как сына, либо я придумаю нового персонажа. Женского персонажа! Добрую волшебницу, чьи поцелуи сами по себе творят чудеса.       — Не смей подселять к нам девушек! — воинственно запротестовал Харухико. — Всегда, когда хоть одна женщина появляется в истории, завязанной на братстве, мужской дружбе и сплочëнности мужского коллектива, всё сразу катится в тартарары! Ничего доброго эта волшебница не наколдует!       — Ня-ха-ха-ха! Ваш сплочëнный мужской коллектив как раз по сюжету претерпевает раскол без всяких женщин. Новый персонаж поможет вам сплотиться вновь.       — По твоей вине мы это претерпеваем! Расплатись же за свои творческие грехи, подарив этому малышу ласку!       Тамамори понял, что Харухико от него теперь не отстанет, просто помешавшись на идее приклеить к его губам человека-лягушку. Поэтому он решил сдаться. Точнее, он больше выиграет от одного короткого поцелуя, чем от этой бесконечной ссоры.       — Хорошо.       Харухико переменился в лице. Отчасти ему хотелось подольше словесно помучить Тамамори. Человек-лягушка с самого начала не знал, как на всё реагировать.       Тамамори взял его за подмышки и приблизил к себе. Человек-лягушка повис в его руках как кот, а его зелëная кожа от смущения приобрела нежный оттенок весенней листвы. Тамамори озадаченно посмотрел на растянутый в вечной улыбке лягушачий рот, чьи губы неспособны сложиться бантиком для сентиментального поцелуя. Обычно казавшаяся забавной, морда человека-лягушки теперь выглядела жутко. Тамамори зажмурился и коснулся губами...       — Самовлюблённый балван.       Тамамори разлепил веки и поднял глаза. Иллюзия рассеялась, являя его взору обычную обстановку Умэбатидо и совершенно неиллюзорного Кавасэ.       — Целовать свою дрянную грязную рукопись... Омерзительно.       Неловко вышло. Тамамори шмыгнул носом и утëр губы тыльной стороной ладони. Невесть откуда взявшаяся капелька чернил размазалась по щеке как хвост тëмной каметы.       Кавасэ как по инерции отшатнулся, сделав шаг назад.       — Ещё и чумазый... Пф!       Тамамори потерял голову от стыда и ударился в жалкие оправдания.       — Кавасэ, ты всё не так понял!       У того отвращения во взгляде не поубавилось.       — Не хочу ничего понимать.       — Пожалуйста, это важно!       — Если собрался нести чушь в своë оправдание, то хотя бы потрудись удивить меня ею. Давай, продемонстрируй все возможности своей разнузданной фантазии, — Кавасэ смягчился, но заправил свои слова чистейшим сарказмом.       Фантазия в голове Тамамори и впрямь оперативно включилась.       — Я поцеловал свою рукопись не потому, что влюблëн в неë, а чтобы она стала любима.       — Чтобы я еë полюбил?       — Много чести! Ну, не только ты... Чтобы каждый прочитавший почувствовал, что еë надо любить!       Кавасэ разочарованно покачал головой.       — Не думал, что ты вот так просто готов разбрасываться своими поцелуями со всеми подряд.       — Да не в этом дело! Неважно, что это был мой поцелуй. Неважно, как я это проявил. Так или иначе, я вдохнул душу в своë произведение. И очевидным жестом любви это проще сделать.       — Понятно. Другим очевидным жестом крайнего обожания могла быть дрочка, но хоть спасибо, не...       — Хорошая идея!       — Что?       — Что?       Друзья замолчали, запутавшись в собственных словах и мыслях.       Тамамори решил нарушить тишину первым и, протягивая Кавасэ обеими руками неряшливые листы, предложил:       — Хочешь почитать сейчас?       — Сейчас мне некогда.       — Тогда приходи потом или в кафе...       Кавасэ резко выхватил листы, едва не разорвав их.       — Я лучше заберу рукопись и прочитаю еë дома, пока ты не успел выдохнуть на неë ещё больше зловоний.       — Только верни еë в целости и сохранности! Ты первый, кому я еë дал!       — Конечно, пусть ещё Минаками попробует испытать на себе новые чары. Хотя для него это лишнее.       — Нет предела совершенству!       — Бездарности — тоже.       Уронив финальную колкость, Кавасэ поспешно выпорхнул из магазина. Зачем пришëл и почему так скоро ушëл, осталось загадкой, разгадывать которую у Тамамори не было желания.       Галлюцинации вернулись. Человек-лягушка сохранил свой прежний вид, лишь немного погрустнев.       — Вот мы и выяснили, что нет никакого смысла его целовать, — торжествующе сообщил довольный Харухико.       — И человек-лягушка продолжил учиться быть человеком в лягушачьем теле и не портить книги, — закончил Тамамори, просветлëнно улыбаясь.       — Угу... — раздосадованный лягушонок мог только со всем согласиться.       Тамамори это заметил.       — Не переживай! Зато это не последняя история про вас. А вот что будет в следующих...       — Главное, чтобы их все Кавасэ-кун не уничтожил.       — Не-е-е, это не главное. Сейчас главное другое.       — Что же?       Тамамори посмотрел на дождливую улицу в дверном проёме. Вечерело.       — Главное, когда придëт время дать эту рукопись Профессору, не проболтаться ему, что еë касались мои губы.