Укус стрелы

Джереми почти был уверен, что это она — жгучая, застилающая глаза кровавой пеленой ревность. Он чувствовал её буквально физически, как бывает, когда заходишь в давно не проветренное помещение и кажется, что воздух вязкий и липнет к коже. Ревность Виллема липла к нему так же, окутывая инфернальным теплом. Дело было вовсе не в попытках спровоцировать его на какие-то действия и уж тем более не в привнесении перчинки в блюдо, что могло бы быть их отношениями. Джереми просто до банального нравилось его злить, и он получал искреннее удовольствие, наблюдая со стороны за вспышками гнева, но никогда не становясь их целью. Виллем был остёр на язык, но не сильнее, чем в обычных их разговорах. По сути он всегда был сосредоточением чего-то яростного, только иногда этого не было заметно со стороны вовсе, а в такие моменты оно проступало дьявольским блеском в глазах. В его тихих серо-голубых омутах черти уже грели воду в котле. Пожалуй, Джереми любил даже слишком много потенциально опасных и болезненных вещей, и от последствий их использования его спасало лишь то, что двое основных его спутников были чертовски сдержанными людьми. Стоило, правда, уточнить, что сдержанным физически был только Виллем, но зато клокотал от злобы внутри, а Маттейс даже не терзался морально, но от него определённо стоило держаться на разумном расстоянии. Главное, что это шаткое равновесие работало. Виллема страшно выводил из себя Маттейс, не менее страшно влюблённый в Джереми, а тот лишь улыбался, периодически подкидывая в этот костёр наломанных дров. Чувства уютно трещали и грели, мягко сияли и грозились спалить всё к чертям, если упустить из виду хоть небольшую искру, вырвавшуюся из кострища. — Между «он тебя убьёт» и «тебя убьёт он» очень большая разница, — замечает Джем, когда они сидят с Маттейсом на кухне. Тот опять мешает вино с кофейным ликёром, Джереми морщится от одной только мысли об этом, но вечер всё ещё остаётся томным. Они разговорились об этой самой ревности, косых взглядах, желании поддеть и опасностях заигрывания с чужими легковоспламеняющимеся эмоциями. — На самом деле я ни разу не видел его злым. Ну, знаешь, достаточно злым для того, чтобы не ощущать это как нечто эфемерное, а для того, чтобы оно трансформировалось в прилетевший в лицо кулак, например, — и это было правдой. За все годы знакомства ему так и не удалось понять, есть ли у Виллема эта грань, за которой он от слов и продуманных планов переходит к импульсивным поступкам. — Я видел, — спокойно отвечает Маттейс, внимательно глядя в глаза. Его зрачки будто бы цвета эйгенграу: свет в глазах выключен, но внутри кто-то есть. Может, воспоминания о чужой ярости. Джереми кривит губы и отпивает кофейный ликёр. Они вместе с этой новостью скользят по языку покалыванием огня и сладостью знания, бодрят своей истинностью. Ничего удивительного — если ты находишься в оке шторма, то он тебя не касается, разнося всё, что вокруг. Вокруг Джереми Фрейзера, как правило, оказывался Маттейс Вейер. — В любом случае, это всё ещё «он тебя убьёт», бесцветное и будничное, — он улыбается, причём откровенно влюблённо. Приятно, когда кто-то испытывает к тебе чувства, пока ты испытываешь их на прочность. — Надеюсь, мы сможем заметить, когда оно станет вторым вариантом, — отвечает Маттейс только чтобы поддержать разговор. Во вторые, третьи и прочие варианты Джереми не верит вовсе, но на всякий случай сомневается. Если есть грань, то за ней должно быть и что-то ещё. Возможно, это как раз желание убить, настоящее, тёмное и отключающее рассудок полностью. Эти отношения никогда не были чем-то определённым, таким, на что можно повесить один удобоваримый ярлык, отвечающий разом на все вопросы любопытствующих. Ревновал ли сам Джереми к другим людям? Бывало, конечно, но блёкло и недолго. Ревновал ли Виллем к кому-то ещё? Совершенно нет, во всех смыслах возвышаясь над подобными мелочными переживаниями. Многие вещи вокруг временны и несерьёзны перед лицом монументальности и тяжести того, что они возвели. Тем интересней было наблюдать за тем, как ревность внезапно проснулась в том, кто не находил в своей жизни даже себя самого. Джереми мог ответить, почему именно Маттейс из всех людей настолько раздражал Виллема — они были одновременно пугающе похожими и абсолютно разными. Безразличие холодное и злое против тёплого и умиротворяющего. Нас часто раздражает в других то, что напоминает о самих себе, и Джереми сам закатывал глаза на некоторые пассажи Психеи, ощущая, как в нём борются испанский стыд и гнев. Сталкивая своих близких снова и снова, он смотрел, как разлетаются искры. Что может быть красивей? Ревность — ужасное чувство, поднимающее со дна всех монстров, что пытались заснуть под одеялом из ила. Маттейс Вейер прекрасно знает, между каких двух огней вдруг застрял, и как никто другой осознаёт, что вдвоём на этом мосту не разойтись — одному из них придётся прыгать. Впрочем, он также знал, что до прыжка не дойдёт, потому что его попытаются сбросить раньше, и был готов. Если падение неизбежно, то нет смысла о нём переживать. В его картине мира, лишённой многих красок и не подписанной авторским примечанием, Джереми Фрейзер определённо стоил той опасности, что излучал его якобы лучший друг. Они, вполне очевидно, были чем-то большим. Иногда, впрочем, их отношения смотрелись как откровенная вражда с попытками побольнее другого задеть, а иногда — как самое нежное и возвышенное, что вообще можно представить между двумя настолько непохожими людьми. Ревность Виллема была не менее очевидна. Правда, не все люди вообще соотносили её с романтическими чувствами, но Маттейс знал, что здесь виноваты они. Или то, что выдавалось за их отсутствие. Он и сам отлично вписывался третьим лишним в эту идиллию, то уворачиваясь от выпадов Виллема, то откровенно подставляясь под ласку Джереми. В совсем редкие моменты бывало наоборот — невозможно же вечно злиться, как невозможно постоянно быть достаточно мягким. Угроза всегда витала в воздухе, но даже зависшая над шеей гильотина не смогла бы отговорить Маттейса от новых и новых встреч. Ему не требовалась взаимность, в нём самом не существовало ревности как концепции, но он тоже любил смотреть. Они оба смотрели и по-своему удивлялись. Ждали, когда и эта его бомба рванёт. Их поцелуи разные, и Джереми даже не ставит цели ответить, нравятся ли ему одни больше других. Он не воспринимает отношения с кем-то влюблённым в него равными тем, где в кого-то влюблён он сам. Пожалуй, даже взаимно. Враждовать при таком раскладе ещё веселее, ведь кто, как не самые близкие люди, знает, как побольнее задеть, и как потом перевязать нанесённую любящей рукой рану? Шрамы-мысли саднят, как губы. У одних поцелуев привкус сигарет, у других — очень дешёвого кофе и, порой, киви. Закрывая глаза, Джереми всегда представляет те, которые с сигаретами, что навязчиво забивают вкусовые рецепторы. Сам он предпочитает полынь и знает, что Виллем точно так же морщится от этого выбора, но не перестаёт о нём думать. Иногда любовь обретает пугающие формы в попытках выразиться. Кто-то говорит, что она похожа на войну, но проиграет в ней тот, кто умрёт первым, или тот, кому потом придётся второго оплакивать? Похожа ли ревность на острую стрелу, запущенную издалека, пронзившую сердце и заставляющую его истекать кровью? В их случае стрела горела и сразу прижгла ожог, но бесила неимоверно самим фактом своего существования. Но Виллем просто говорил свои колкости, иногда сгрызал сигаретный фильтр и в целом оставался самим собой, а значит тоже наблюдал за происходящим. Только он, в отличие от Маттейса и Джереми, знал, когда и где будет взрыв. Джереми пьёт абсент, что всё ещё довольно быстро ударяет в голову — прямо как то окно. За этим не замечается, что Маттейс исчез из поля зрения. Виллем там даже не появлялся, очевидно уединившись с сигаретой где-то на улице, и в любое другое время, не ведомый зелёным змием в крови, Джереми плюнул бы на два этих бессвязных события. Интуиция была его сильной стороной в отличие от того, что следовало делать, чтобы она не начинала скрестись когтями внутри, нашёптывая, что прямо сейчас случится что-то непоправимое. Он ни разу ещё этого не предотвращал, просто получал знание о безысходности. Тяжелое, но заставляющее забегать глазами в поисках хотя бы одного из двух людей, с которыми имел обыкновение иногда целоваться. Дурное предчувствие заставляет выйти на воздух, вернее, попытаться это сделать — в дверях на него налетает Маттейс, зажимающий окровавленный рот рукой. Его глаза полны слёз и о, Джереми как никто другой знает, насколько ему на самом деле не нравится физическая боль. Скребущееся чувство внутри, тем не менее, заставляет проводить Маттейса взглядом и шепчет, что надо идти до конца, наружу. На улице только одна тень, сдержанно привалившаяся к стене, как во многих его воспоминаниях. У Виллема весь рот в крови, она пропитывает его едва прикуренную сигарету почти до середины. Он улыбается так, как делают только очень довольные люди, совершившие что-то ужасное. Сердце сжимается в груди, и вместо волны ревности кожу окатывает леденящий ужас, пришедший вместе с пониманием. Воображение услужливо подкидывает эту картину — Виллем говорит что-то о том, что хочет сам понять, что можно найти в этих чёртовых поцелуях с Маттейсом Вейером, достаточно спокойным и любопытным для согласия — ему интересно, что в них находит сам Джереми. Одно движение губ, второе, почти приятное, и в ход идут зубы. Так, что не просто лопается тонкая кожа, а до прокуса, рваной раны, до необходимости накладывать швы после попыток вырваться. Крови много, до лёгкого головокружения, и больно до искр из глаз. Точно останутся шрамы. Виллем держит зубами крепко и даже так улыбается, наслаждаясь чужими болью и беспомощностью. А потом отпускает, словно ничего не произошло. Джереми застывает на месте на добрых несколько минут, осмысливая только что представленное. Виллем всё ещё смотрит довольно, выбросив испорченную сигарету. На этот раз он не разгрыз от злости фильтр, и весь его вид излучал яростную, но невероятную в этом проявлении нежность. Когда Джереми кидается прочь, чтобы проверить Маттейса, он чувствует, как его сердце пронзает стрела. Теперь он уверен, что это жгучая, застилающая красной пеленой глаза ревность. Джереми почувствовал её физически, когда она разошлась от кожи несуществующим паром, как если бы он был раскалёнными углями, на которые плеснули ледяную воду. Странное ощущение. Чужеродное, всепоглощающее, злящее и в то же время наполняющее отчаянием. Джереми ничего не мог бы сделать с тем, что уже произошло. Он ничего не сделал бы со своими чувствами, внезапно взыгравшими, как подожжённые пары спирта. Иногда Джереми забывался и допускал ошибки. Он думал, что обыграет его в эту игру со спичками, а Виллем достал огнемёт. Возможно, черти в глазах Виллема вовсе не грели воду в своём серо-голубом омуте. Наверняка он тоже обожал выводить Джереми из себя и смотреть, что из этого выйдет, и как никто другой знал, как нужно делать больно. Когда находишься в око шторма, он всё ещё громит всё вокруг. Если хочешь показать другому, как неприятно иногда ревновать, намного проще ответить той же монетой. Коснувшись своих губ, на которых уже застывала кровь, он подумал, что любовь — довольно странная вещь. Если это, конечно, любовь.