14 февраля

Стоя перед большим окном своего кабинета, Александр Петрович вглядывался в быстрые снежинки, падающие словно из ниоткуда — небо было так темно, что и не разглядишь, с какой точки начнут свой полёт маленькие звёзды. На рабочем столе лежали горы бумаг, которые, между прочим, нужно было досконально изучить, проверить, некоторые подписать и отправить, куда нужно. Но, стоит признать, последний час так точно Александр никакие бумаги не изучал и не подписывал; занят был чтением иной литературы, которая приносила куда больше удовольствия, чем тонна документов. “Книга в счастье украшает, а в несчастье утешает.» На спину Александра Петровича падал тёплый свет свечей. Они вспыхивали ясным пламенем, чуть трещали и поблескивали, то угасая, то зажигаясь вновь. Но ни неугомонное семейство свечей, ни недоделанная работа не могли вывести Александра из глубоких раздумий. Александр тосковал. Санкт-Петербург оккупировал ледяной северный ветер, что вздымал верхние слои снега и неприятно врезался в лицо — и не прогуляешься даже. Во дворце также всякие развлечения не занимали Александра надолго: отправлять простых смертных на персональный курорт в Сибирь, тоже, знаете, утомляет. Опечаленный такими днями, Александр поддавался унынию, и тогда заснеженный город омывался внезапными дождями в самый разгар зимы. Причиной такого настроения столицы была мучительная разлука. Александр не мог найти себе места в длинных коридорах и просторных залах дворца, блуждая по ним в одиночестве. Да, пускай Зимний дворец по стандарту всегда был полон людей, но это не приносило Александру того приятного чувства присутствия кого-то ближнего и уюта. А хуже всего было то, что даже в книгах, усладе души Романова, как назло описывались сюжеты о двух счастливых людях, прошедших через множество препятствий, пока они наконец не воссоединились. И, казалось бы, Александр мог и продолжать жить в своей печали, совсем опустив руки. Он мог бы запереться в одной из комнат бесконечного дворца и не выходить оттуда, крича и плача, как малый ребёнок, потерявшийся в огромном мире и жаждущий больше всего на свете попасть в материнские объятия. Но он, склонившись, с рукой на сердце присягнул, что непременно уследит за страной. Он пообещал Москве, что отныне не подведёт его. Даже если Михаил Юрьевич не мог его услышать и в случае нарушения клятвы разочароваться в Александре, он всё равно не мог нарушить данное им много лет назад слово. Но вот, совсем недавно пришли известия о том, что пробудился Михаил Юрьевич ото сна, что не видала прежде Россия. Тогда-то Александр и начал понемногу оттаивать (но на температуру в Санкт-Петербурге это, увы, не повлияло). Увидев живого и ходячего Михаила Юрьевича, Александр едва сдержал себя, чтобы не сомкнуть ещё совсем хрупкое тело в крепкие объятия. Хотелось обнять его со всеми эмоциями, пережитыми за восемь лет расставания. Хотелось поведать всё-всё: рассказать, как отстраивается Москва, как обстоят дела страны, как прекрасна сегодня погода. Хотелось поскорее закончить с перестройкой, унять боль Миши, помочь справиться с ожогами и дотронуться, заботливо обводя каждый из них. — О чём-то призадумались? — Спросил вдруг голос. — Рад видеть Вас в здравии, Михаил Юрьевич, — отвечает ему Александр, медленно отходя от окна. На лице Петербурга всплыла очень скромная улыбка, которая не отражала и малую часть радости, появившейся от визита Москвы в его кабинет. — Чем я могу быть обязан? — Учтиво спрашивает Александр Петрович. — Кончай свои формальности, — прыснул Михаил в ответ Александру. Он, в свою очередь, сложил руки на груди, устремляя взор на глаза Москвы: чуть прикрытые веками, уставшие, но в них по-прежнему сохранился тот блик озорства, что был присущ только Москве. И этой особой игривости во взгляде Миши всё время так не хватало Саше, чтобы наконец почувствовать себя уютно в стенах дворца. — Прогуляемся? — Голос Москвы второй раз заставил Александра выйти из своих мыслей. Причём, каждый раз тогда, когда он думал именно о Михаиле Юрьевиче.

***

— Слышал, в Санкт-Петербурге проливные дожди были, — Михаил Юрьевич осторожно спускался по ступенькам, замечая под собой скользкую поверхность. — Да, — тихо согласился Александр, чуть хмурясь, — недавно прох- Договорить он не успел, ибо с громким визгом приземлился своими столичными полушариями на лёд прямо возле ног Москвы. С сопровождаемым "больно-то как...", Петербург, зажмурив глаза, потирал пострадавший участок. Наблюдавший за этой комичной ситуацией Михаил сначала прикрыл глаза рукой, будто стыдясь рассеянности Александра, но после всё таки протянул ему свою раскрытую ладонь, за которую Романов тут же взялся, принимая оказываемую помощь. — Александр Петрович, ну как же так? — С нескрываемым ехидством поинтересовался Московский, поднимая падшую столицу, — Не пострадала-ль Ваша задняя светлость от такого изящного манёвра? Вот же гад. — Михаил Юрьевич, я предполагал, что Вы будете долго восстанавливаться, а на подобные высказывания Вы даже не решитесь тратить свои силы, — фыркнул Александр, принимая устойчивое положение не без помощи Михаила. Вот уж да, для недавно вернувшегося в сознание, язык Москвы был больно поворотлив, особенно, когда дело касалось тонких слов в сторону Александра. — О, не сомневайтесь, — прыснул и заулыбался, — для таких вещей во мне есть нескончаемый генератор. Обмениваясь колкостями, которые не несли в себе никакой цели обидеть, они шли по освещённому фонарями саду. Северный ветер утих, а хлопья снега плавно опускались на плечи, припудривая одежду. В какой-то момент руки Москвы и Петербурга переплелись в локтях — так было надёжнее и безопаснее, по их мнению. И никому из них такое положение не казалось странным и неестественным. Напротив, после этого действия улыбки на лицах Александра и Михаила стали довольнее и счастливее. Они обошли так весь сад ещё много раз, смеясь и наслаждаясь теплом рук в такую холодную февральскую ночь.

А их щёки были красными: то ли от мороза, то ли от чувств друг к другу.