Горячо-холодно.

Что-то тёплое зарождается у Итадори в груди, когда он открывает глаза. Праздничное, редко уловимое в повседневной жизни, настроение. Всё в кровати нежится, потягивается, в одеяле мостится по-удобнее. День влюблённых – вещь двусторонняя: у одних букетно-цветочный период, милые открыточки, у вторых вовсе одиночные и печальные салочки-страдалочки, но Юджи умудрился ни тому, ни другому не соответствовать, со своим удачно покладистым Сукуной. Мог лишь лежать на кровати, думать о ночи прошедшей. Неужто Двуликий про праздник прознал? Так нет, не мог, Итадори даже не упоминал про него ни в вечерних разговорах с ним, ни в реальной жизни. Просто время подгадал? Тут точно нет, даже не смотря на их, удивительно, что, отличные взаимоотношения, Сукуна хоть тысячи лет лишится, но не будет устраивать таких сюрпризов специально. Юджи вспоминает украдкой, как приятно было на коленках Рёмена сидеть, пока тот нервно ногой отстукивал, да в стороны головой вертел, лишь бы не видеть радостной рожицы сосуда. Нужно ещё раз перемотать воспоминания, вспомнить до мельчайших деталей. Парень даже не думал толком, когда сегодняшней ночью позволял тому прижиматься чуть ближе, обнимать немного дольше, чем обычно, и носом в ухо тыкать, холодным, татуированным. Раньше привычным, что-ли, было, так упрямо игнорировать, а в этот раз с такой лаской к нему подлазил Король Проклятий, с такой обходительностью не царапая ногтями, слушал всё про непотребности жизни подростковой, что хотелось в этом жить, требовать почаще устраивать акции любвеобильности. Праздник – праздником, а Сукуна по расписанию, строго с десяти вечера до трёх ночи. Двуликий не делал вид, что ему интересно, не старался участвовать в монологе Юджи или изображать мнимую внимательность. Никак не реагировал. Просто в какой-то момент выдохнул тяжело, перебивая, прижался губами к щеке Итадори, и шепнул сердито: — Ты такой скучный, — Он прикрыл глаза, заставляя Юджи помигать в удивлении, прекращая лепетать о друзьях. — Не верю я, что буду слушать этот бред до нашей смерти. Сукуна потянул увлечённого Юджи на себя, обвивая широкий торс руками, покрепче сцепил в замок пальцы. Губ от щеки не убирал; та очень лаконично погорячела, небось от юношеского недовольства. — Тебе лишь бы ляпнуть! — Упрямо дуется Юджи, краснея вовсе не от накатившей обиды. Голосистый Сукуна прямиком ему в ухо рокочет, жмёт в объятиях к своему горячему телу, и кусает в подбородок ненавязчиво. — Ты тогда рассказывай, раз не устраивает. — Бурчит обманчиво, сам немного обвившую руку поглаживает, тонет в этих прикосновениях. Слишком незначительных, чтобы считать это чем-то интимным, но настолько глубоко вгрызающихся, что доставали цепкие пальцы до кожи сквозь одежду, до костей, до внутренностей, до души открытой. Рёмен усмехается, потому что до смеха наивным ему кажется подобный перевод стрелок. Тело в его руках мягкое, под некрасивыми тряпками пижамы скрытое, всё такое доступное лишь для одного Сукуны, без каких-либо сомнений ему принадлежащее. Его тело. Его Юджи. — Я не говорил, что меня не устраивает. — Исправляет издевательски, ловит совсем непонятную эмоцию на морде сосуда. — Ты сейчас имеешь ввиду, что тебе нравятся мои истории..? — Итадори недоверчиво вскидывает бровь, поворачивая голову к Двуликому, робко интересуется. Спохватывается, перефразирует. — Бред, точнее. — Едва ли своим носом чужой не задевает, но всё равно знает, что дальше это не зайдёт. Что Сукуна не одобрит. — Холодно. — Двуликий в свою очередь лыбится, пока есть возможность разглядывать, в который раз, собственные отметины под чужими глазами. Доказательство того, кому именно маг принадлежит, кому позволено в такой близости испытывать чужое доверие, своей чёрной душой беречь его, обладать. Юджи на шутливость с чужой стороны морщит переносицу, догадывается, что в древнюю игру «горячо-холодно» с Сукуной придётся для другого ответа поиграть. Однако улыбается сразу, опускает голову тому на плечо, стараясь нет-нет да умоститься на чужих коленях, хотя ноги в такой позе затекали. Король Проклятий не позволит отстраниться, пока ему так хорошо и приятно. А Итадори такую мелочь потерпит, самому намного приятнее всеми конечностями жаться, нежели за бортик трона перекидывать ноги. Так он пятками в него упирался, почти касаясь подбородком коленей. — Тебе нравится меня слушать. — В шею предполагает парень, чувствует движение сильной руки к плечу, к голове. — Да? — Улыбка с лица не сходит, когда пальцы запутываются в волосы, с неумелой нежностью их поглаживают, совсем неловко. Сукуне тяжело не вырывать их с корнями, таковы уж привычки. — Холодно. — Хмыкает Рёмен, и косит дополнительными глазами вниз, забвенно прикрывая основную пару. Нравится ему то, как равномерно в шею дышат, и время такое тягучее, пуще нахождения в заточении, тянется ласкающими нотками. Голос чужой, довольный, аккуратно подбирающийся к правде. — Так и знал, что не нравится. — Расстроенно изрекает Итадори, на что Король Проклятий царапает ему кожу головы, заставляя от руки опасливо ускользнуть. — Не делай так, больно же.. — Холодно, сопляк, очень холодно. — Даже головой покачивает, и снова прижимается ладонью. Юджи себе под нос буркнул, ощущая как старательно Сукуна теперь когти прячет. Видно, что очень не хочет вредить, и так это будоражит, побуждает ценить такие моменты, как не ценил жизнь. — Тебя устраивает.. — Итадори увесистая рука на голове убаюкивает, точно бы уснул, сиди они в тишине. Но вторую Сукуна спускает немного ниже, по боку скользит к бедру. — Тебе нравится, что я тут сижу. — Юджи отчасти взволнованно за ней следит, плавное касание наследило собой мурашками. — Теплее. — Сукуна, взволнованность чужую ощущая, растягивает в улыбке губы. Стискивает в ладони ткань штанов, а потом гладит словно в похвалу. Итадори совсем немного настораживается, однако возражений не следует за распусканием рук. Юджи хвалением то и воспринимает, вдыхает поглубже запах у шеи Рёмена. — Моё.. присутствие тебе нравится. —  У парня ладошки потеют, когда то бедро сжимают, кончиками ногтей впиваясь в ткань. — Я понял, что теплее.. — Скрыть свою мимолётную дрожь не выходит, хотя, обычно, Итадори это никогда не требовалось при Сукуне. Не было причин так реагировать. Раньше, в прошлые такие посиделки, Рёмен максимум что сделать мог – глянуть наслаждённо, и бесстрастно обнять. Сейчас же наглел, в хорошем смысле, и бурю таким контрастом вызывал и в душе, и внизу живота. Играется, что-ли? Сукуна, ведь, хоть и смягчился, от садизма громадного не отказался? Следующий вопрос из горла рвался, но притворялся, что не существует. Такое у Сукуны спрашивать – маразм, не менее. Самоубийство, может. — Тебе, мм.. — Юджи мысли в охапку берёт, и Рёмен открывает глаза, перебивая. — Ты перескочил с «меня устраивает» на «мне нравится». — Комментирует, с неясной для Юджи интонацией, а потом, со всей своей возможной проклятой нежностью, оттягивает за волосы от своего плеча, поворачивается к нему лицом и умышленно облизывается. — Правильно сделал. — тоном ниже поясняет, и Итадори с неожиданности вопросительно мычит. — А..а..тебе нравится.. — С некой оглаской собственного шока, Юджи старается воспринять это правильно, не искать подтекста. Собственную руку на чужую укладывает, что в порывах жамкала податливые мышцы, и смущённо отворачивается. — Тебе точно нравится..всё это. — Тепло, паршивец, почти горячо. — Шёпот до самых губ доходит, выпрашивая каверзной манипуляцией сцепить их в удивлении. «Я тебе нравлюсь, ну..?» Мысли запутались окончательно, а чужая ладонь, под своей которая, передвигалась всё с большим упоением. Хотелось вперёд податься, поцеловать, наконец, чего греха таить, но ощущения обманчивы, почти наверняка. С Рёменом нос по ветру держать нужно, чтобы уважение получить, а такой резкий скачок в отношениях вниз Итадори не переживёт. Сколько им пересраться пришлось, чтобы происходящее сегодня могло быть привычным, и чтобы сам Сукуна смотрел не с презрением, а с трепетом. Всё равно наглым. Таким же, каким показался жест Двуликого, после того как Юджи умолк на некоторое время. Отталкивающе давит на колено, раздвигая чужие ноги. — Сукуна! — Итадори в прищуренные глаза смотрит искоса, а рука напористо просачивается к внутреннему бедру, легонько прицарапывает, но достаточно чувственно для того, чтобы рефлекторно эти ноги свести. Юджи не на шутку занервничал, поразился таким откровенным флиртом, и не в какие рамки такое поведение не вписал. — Скажи уже, а, не мучай так.. не смешно совсем. «Скажи, что нравлюсь!» — Ты сорванно дышишь мне в лицо, пока я трогаю тебя и смотрю в глаза. — Подчеркивает Сукуна; намёк ужасно приторный и намёком вовсе не является. Подсказка, не иначе, но будто бы Итадори не чувствует и не видит, как сам реагирует на такое особое внимание. Стиснутые бёдра не стают преградой движениям, и рука намеренно между ними ниже гладит, на что живот у парня втягивается, волнительно ударяет возбуждением в пах. — У тебя даже ответ в голове вертится, ты только сказать зассал. — Рёмен чужую голову не отпускает, чернющие ногти всё ещё распутывают волосы. Сукуна только и успевает, что ртом все быстрые вдохи-выдохи ловить, да смущение чужого лица оценивать. — Говори. — Да я знаю что-ли?.. Что ты там из моих мыслей правильного услышал. — Итадори сгорает моментально, стоит вразумить себя, как близка сейчас возможность довериться и исполнить просьбу. То ли приказ был? Нет, Сукуна командует по другому. Оставляет последнюю возможность, которой если не воспользоваться, запороть, то Юджи обязательно мгновенно проснётся. Рёмен такими словами самостоятельно не бросится, и в случае, коль Юджи решит об этом не говорить, забудет о их славных деньках, как о безделушках забывал. Король Проклятий выглядит вблизи отменно, Итадори засмотреться хочет, затупить в него минут на пять, на бесполезную передышку. С Сукуной надышаться сложно. — Тебе.. — Юджи сглатывает, механически вжимается в колени, на которых добрый час сидел, стыдливо и неуверенно тянется рукой к чужой шее.  — Ну.. боже. — Эфемерно опускает взгляд ниже, на невероятно сбивающую скользящую по животу ввысь ладонь, тут же замирает. Миг становится щепетильным, на ум просятся странные выходы из ситуации, множество боязливых вариантов оправданий, и Рёмен достигает пика терпения, кажется. — Тебе. — Мне? — Брови медленно приподнимаются, рука по груди мечется, и Двуликий может ощутить, как не щадит того тахикардия. Как смелеет Юджи. Обхватил всё таки шею, набрался всей своей невероятной хвалёной самоуверенности, и ртом как рыба поплямкал. — Томишь, засранец, ужасно. Праздник у парня, видимо, будет самым "каким-то". Либо самым лучшим, либо самым ужасным, потому что Сукуна сволочно посмеётся, если вдруг что-то пойдёт не так. Но выбор у Итадори был, как тогда, когда они начинали сближаться, и когда была возможность не влюбляться так абсурдно, и даже сейчас есть. Глаза чужие алые, кровавые, все четыре на него направленные. Раздразненное тело чувствительно отзывается, и все факторы чужой нетерпеливости разом на юную голову валятся. Двуликий не брезгует подождать ещё пару секунд, потом явно потеряет интерес, но уши от приглушённого голоса сосуда наконец получают должное удовольствие. — Тебе нравлюсь я. — Отточено слетает, будто в унисон с чужим удовлетворённым оскалом, и не успевает Юджи пожалеть, как Сукуна льнёт ближе. — Ты сгорел, Итадори, заживо. Сукуна словами его сжёг морально, парню оставалось лишь пискнуть пару раз, а потом и вовсе завопить. В идеально мягкие губы личного проклятья. Валентинки, мать вашу, слегка ненормальной и, единовременно, самой правильной. Желанной, до такого взвинченного состояния, до неизбежности ранее недосягаемой. Юджи хочется радоваться, прыгать в восторге от взаимности, но не может даже толком на поцелуй ответить. Поцелуй. И подначивает же, первый раз в жизни его целуют, теперь не оставляя возможности уйти. Высасывают душу вместе со слюной, считают пальцами на груди его сердцебиение. Убийцей стала возможность зарыться в волосы Рёмена в ответ, когда напор увеличился; тот не оставлял ему места, превращал процесс в одну неразлепимую амальгаму, смешивал капли с их ртов, определённо имея особый интерес к слетающим чваканьям. И горячо становилось воистину, Юджи самую горячую точку нащупал самостоятельно, в призовой фонд себе требуя Сукуну всего. И фиолетово было на то, что целоваться не умел. Рёмен, вон, вообще о нежности только краем уха слышал, и то с помехами, но старался же! Юджи старается тоже. Подключает вторую руку, теперь ей за шею обнимая, и когда упирается спиной в бортик сзади, расплывается податливой лужей под опасными руками, под наблюдением матушки смерти, просит и просит не заканчивать. О паритете в их поцелуе и слова не было, намёка даже мизерного; Итадори приловчился чужой язык встречать, но Сукуна его сожрать словно пытался, несдержанно стягивал в кулаке волосы. Прекратить удумал Двуликий: глянул ненасыщенно, сместил руку снова на бок, обнимая. Некрасиво вытер рот о чужую пижамную кофточку, а Итадори, дрожа, еле рот смог закрыть. Контужено пальцы трясутся, Юджи сглатывает вместе с воздухом, от недостатка большего Рёмена в своём теле громко дышит, не выпуская из рук шанс обнимать и прижиматься. — Я вырву тебе глазницы, если ещё раз будешь подглядывать. — С улыбочкой присущей выдаёт Сукуна, наблюдает, как Юджи старается вернуть себе силы говорить. К великому сожалению, тот начинает несдержанно улыбаться и влюбленно своими зенками золотыми сверкать. Ослепит же, паскудник. Сукуна им любовался бы долго, постоянно, потому что шквал приятных эмоций позволял меняться. Менять себя не будет, изменять своему выбору тоже. А выбор у него отличный, ручной и всегда добродушный. — Ты же сам смотрел.. — Возражает, облизываясь, грудь вздымается под мизерным давлением руки Двуликого. Парень принимается под чужую реплику увлечённо гладить и зачесывать волосы, трогательно на лоб упавшие. — Я присматривал, чтобы у тебя они не выпали раньше времени. — Рёмен вздыхает, и околесив рукой грудь сосуда, на прощание изображает недовольное лицо. Голос у него становится строгим, однако настолько фальшиво, что Итадори простит ему даже пару оторванных клочков с головы. — Хватит тебе на сегодня, пошёл вон. И Юджи, проснувшийся с уже натянутой на морду лыбой, своему подарку на День святого Валентина рад. Теперь ему стоит встать, наконец, с кровати, и как следует попрыгать от радости. Валентинка, чтоб её, всё ещё фантомно целовала губы.