Бельчонок

      Золотые ушки с короткими кисточками, пушистый хвост, который немного больше своего хозяина, лапки с острыми ноготками, милый носик, дергающийся сквозь сон, и тихое сопение. От вида такого Альберу улыбка сама ползет вверх.       С недавнего времени Кроссман слез с его волос и начал засыпать на бедрах, руках, плечах, на ладонях, держась крохотными лапками за палец, иногда даже обхватывая его полностью лапами и пышным хвостом.       Может особенности оборотней? Альберу недавно вскользь упоминал, что скоро настанет «это» время, но почему-то никак не объяснял, что это за время, что у него случится, или хотя бы, как это скажется на нем? Ничего не сказал.       Розалин лишь пожала плечами, когда услышала вопрос, и сказала, что ее оборотни не привлекают. Чхве Хана он даже не спрашивал, потому что тот к нему и за несколько метров не подходит, неясно, конечно, почему, но не подходит и на таком расстоянии говорит, что не может сказать ничего.       И как тут справляться? Как пытаться что-то узнавать? В интернете не поищешь, там слишком много надуманного людьми и их романтизация насилия, преукрашение многих аспектов жизни всего сверхъестественного и в общем ложная информация. Они вот, оказывается, с Розалин должны в летучих мышей превращаться и в зеркале не отражаться. А как на себя-то посмотреть родного? Они ведь не призраки, ей-богу, хотя кажется и эти иногда заглядывают в людской мир через зеркала, а у них даже тела нет! Библиотека на время закрыта на ремонт, все книги перевезены и разложены в разных кабинетах, так что даже там не прочитать, большинство книг вообще не найдешь.       Белка в его руках дергает ногой, крепко сжимая большой палец и чуть царапая его своими коготками, немного открывает глаза-бусинки, чтобы улечься поудобнее, и снова засыпает, свернувшись в милый клубок.       Нет. С ним определенно что-то происходит. И это что-то нужно решать, пока их отношения не дали трещину.       Альберу много времени проводит в своем беличьем обличье, то есть постоянно спит, иногда просыпается, чтобы поесть и снова лечь спать. И в одно из таких пробуждений Кейл все же решает поговорить.       — Что происходит?       — М? — набивая щеки до натянутой кожи, Альберу наклоняет голову в непонимании и продолжает жевать, иногда поглядывая на Кейла задумчивым взглядом. — Фмыфле?       — Ты слишком часто спишь и не разговариваешь, вообще не отходишь от меня, пропускаешь занятия, даже с Чхве Ханом не видишься. Это странно.       Смотря на то, как Альберу сгорбился и прикусил губу, сжимая руки в кулаки под столом, отчего-то у Хениьюза защемило сердце, будто он сказал что-то неправильное или обидное, но он только хотел понять, что происходит с оборотнем, чтобы в дальнейшем сосуществовать с ним без переживаний.       — Я тебе сильно мешаю? — слабым от долгого молчания голосом спрашивает Альберу, из-под длинных прядей смотря своими небесными глазами, так гармонирующими с алыми глазами Хенитьюза.       — Нет. Мне приятно проводить с тобой время, но ты все время спишь и очень мало разговариваешь, мне просто нужно понять. — Он кладет свою холодную бледную руку на теплую, даже горячую ладонь Альберу и рисует на ней незамысловатые узоры указательным пальцем. — Если у тебя что-то происходит, то ты всегда можешь рассказать мне.       — Это очень сложно объяснить… — он глубоко вздыхает, доверяясь будто гипнотизирующему голосу вампира, спокойному, тихому, который звучит только для Альберу, и начинает говорить. — У нас, оборотней, есть разделение на вторичный пол и это во многом влияет на то, как мы себя ведем. В определенный период времени под действием, можно сказать, первобытных инстинктов мы начинаем вести себя иначе. У каждого оборотня его поведение — индивидуально, а я часто сплю и хочу быть ближе к тебе. У альф это гон, они становятся более агрессивными, у омег — течка. — на последнем слове он замялся, смотря на кивающего под каждое слово Хенитьюза.       Даже как-то сложно осознавать, что тот, по кому он долгое время фанател, пытался запомнить запах и в чьих волосах спал, теперь его полноценный парень. Ему больше не нужно скрываться, не нужно причин, чтобы обнять, взять за руку и уснуть в холодных, но для Кроссмана таких теплых и заботливых ладонях.       — И сколько этот период идет? — играясь с пальцами, переплетая их, соединяя в замок и ухмыляясь теплоте, исходящей от больших ладоней, задает вполне весомый вопрос Кейл.       — Две недели обычно. Раз в полгода. У меня в сентябре и в марте. У Чхве Хана в июле и в январе. Еще вопросы?       — Какой у тебя вторичный пол? — от этого вопроса в груди дыханье спёрло, зрачки расширились, а рука, до этого момента расслабленная, напряглась. Он нервно закусывал губу, не зная, как ответить.       — Есть разделение на альф и омег. И обычно омеги и альфы состоят в отношениях, несмотря на их главный пол. Омеги могут родить от альфы, а альфа, следовательно, зачать ребенка. — он глубоко вздохнул, судорожно облизывая пересохшие губы. — Я омега.       — Ясно. — коротко кивнул Кейл и достал орехи из сумки, про которые на какое-то время забыл. — Я просто надеюсь, что это не скажется на твоих оценках, а я потом буду видеть тебя в конце года счастливым, а не замученным от долгов.       Его губы целуют шею Альберу, опускаясь ниже до ключиц и едва задевая своими клыками нежную тонкую кожу, но не кусает, водит по коже через ткань, ощущая кончиками пальцев, как все тело оборотня напряжено, слыша грохочущее сердце, и глушит губами тихий стон, больше похожий на всхлип.       — Тебя ничего не смущает? Ну, во мне? — запуская руку в отросшие волосы и сжимая их у корней, задыхается собственным вопросом Альберу.       — Бельчонок, — от этого прозвища мурашки по коже пробегаются, внутри все переворачивается, а Кейл наверняка чувствует радость, сверкающую на лице Кроссмана от этого прозвища. — У меня не может быть детей. Я вампир.       Альберу понимает, Кейл просто не знает всех особенностей, а того, что он рассказал про альф и омег, явно недостаточно для понимания. Ладно, он расскажет позже, а пока остается лишь тяжело дышать под изучающими губами на своей коже, а потом кусать вампирские до ощущения железа на языке.       Все нутро кричит о метке, о самом значимом, но не сейчас. Потом. Чуть позже.

***

      О-о-о, наступает «чудесная» пора, когда Альберу весь на нервах, и его из себя может вывести любая мелочь. Например, как сейчас. Его человеческий нос дергается по-беличьи, он продолжает говорить с Чхве Ханом, но всячески хочет повернуть голову к Кейлу с одной не очень хорошей вампиршей.       Да, они просто общаются, Кейл не позволяет себе или к себе лишних прикосновений, будто чувствует спиной зоркий взгляд голубых глаз, а может просто не заинтересован в ней совсем. Кроссман не знает, а потому мечется, то смотря на Чхве Хана, улыбаясь в разговоре, то резко поворачивая голову, чтобы опять убедиться в том, какое между ними расстояние.       Его до зуда костей бесит улыбка вампирши, имя которой он даже не знает, но это не Розалин, точно не она, а значит кто-то, кто смеет смотреть в сторону его вампира.       Чхве Хан на все это смотрит поддерживаюше, но непонимающе. Он никого никогда не ревновал и эту ревность друга не понимает, но это все омежьи замашки, и пока на двух шеях не будут виднеться метки, эти замашки будут продолжать появляться.       — Люблю тебя, пока! — слышится острому слуху оборотней, и они оба поворачиваются, чтобы посмотреть на все это. Девушка уходит, виляя бедрами, а Кейл остаётся стоять, не видя за спиной ревнивый взгляд.       Альберу молча сверлит взглядом, глубоко вздыхает и выдыхает, чтобы снять весь негатив, даже улыбается Хану, говорит, что придет к уроку, а сам внутри себя сжигает все и вся, что посмело смотреть на улыбку Хенитьюза.       — Нам надо поговорить, — Кейл не успевает даже улыбнуться, глядя на навостренные уши, как Альберу утаскивает его в какой-то класс и замыкает на ключ, примыкая к сухим губам сразу же.       Целует с какой-то ощутимой злостью, желая, чтобы Кейл почувствовал, как он глубоко огорчен, но сам тонет от легких прикосновений, зажимающих его между дверью и хитрым вампиром, который своим языком с ума сводит.       — Ты же поговорить хотел, — ухмылка на искусанных Альберу губами выглядит так соблазнительно, что Кроссман не сразу вспоминает, что он хотел сказать.       — Я тебе не все рассказал про альф и омег. — он глубоко вздыхает то ли от жары, которая его накрыла от глубокого поцелуя, то ли от нехватки кислорода в легких, то ли от сложности темы, которая у оборотней в подсознании сидит. — Мы ревнивые, очень. А во время гона или течки вообще с ума сходим, если нет метки.       — Метка — это засос?       — Не совсем. Это укус в шею. — Альберу смотрит на бледную кожу Кейла, которая неприлично чистая, без единого укуса. — Можешь меня укусить? И я тебя.       Кейл смотрит недолго, спрашивает, где конкретно нужно укусить, говорит «если будет больно — кричи», и наклоняется, медленно вводя острые клыки в кожу. Альберу над ним судорожно дышит, глуша собственный удовлетворенный стон. Оставляя лишь след от укуса, Хенитьюз отстраняется и нежно целует, проводя холодной рукой по горячей щеке, опускаясь ладонью ниже и обводя пальцем контур слабо саднящего укуса.       Метка пульсирует, по всему телу пробегает ток от ощущения единого целого, он довольно урчит, расслабляясь, вся нервозность сходит на нет, а голубые глаза с огромным удовольствием смотрят в карие с красным оттенком.       Он приходит в себя со звонком, но все еще стоит на месте, гулко сглатывая перед укусом. Кейл же боли или некой радости от этого не чувствует, он позволяет себя кусать, перебирая светлые пряди и улыбаясь глазами на радость Кроссмана.       Он за этого бельчонка и умрет, и убьет. И шею готов подставить и волосы для сна.