«Геля, иди нахуй!»

Лина устала. А если откровенно — то заебалась безумно, до закатывающихся в полуобморочном состоянии глаз. Кто же знал, что участие в Битве экстрасенсов будет настолько выматывающим? И дело даже не в количестве потраченных часов для съемки одного готического зала, не в бессонных ночах среди бесконечных кошмаров, даже не в моральном истощении, когда всю свою душу наизнанку выворачиваешь, лишь бы людям помочь. Нет, всё дело было только в ней. В этой женщине, волосами черными, словно небо ночное беззвёздное; глазами болотно - чарующими, говорком в мозг впивающимся, смехом по - особенному ведьменскому. Все проблемы Джебисашвили заключались в одной женщине — Ангелине. И вроде бы изначально всё шло хорошо! Белые конверты, успехи бесконечные на испытаниях, людские слезы на её плечах оставленные. Коллектив хороший, съемочная команда — мечта, обещанные рейтинги и фанаты. Но нужно же было этой колдовке ебучей всё испортить! Неужели нельзя было поменьше в сторону Джебисашвили зелёными шарами своими пялить, голос свой сладкий чуть менее притягательным сделать, холодную натуру врождённую растопить самостоятельно? Но нет, Изосимовой было принципиально привлечь внимание именно Лины, урагана этого в женском теле, который на необдуманные поступки толкает постоянно. Вот и подтолкнул её этот внутренний ураган влюбиться в Ангелину, которая держалась ото всех особняком и только глазками своими лисьими стреляла, информацию про человека как из Википедии считывая мгновенно. Лина знает, что Изосимова о настоящих чувствах её догадывалась ещё тогда, когда сама Джебисашвили о них не подозревала. А когда прозрела, то бежать уже было некуда — Ангелина неприступная, окружающие не поймут, а собственная установка: «С коллегами не трахаемся!» напоминала о себе ноющей болью в желудке. Поэтому то она и смирилась, жрала себя изнутри не взаимными чувствами, смотрела на фигуру излюбленную с тоской вселенской, убегала после съёмок самая первая — лишь бы с Ангелиной не встретиться, а то самообладание потеряет. А началось то всё когда? Наверное, с того проклятого не пройденного Ангелиной испытания. Лина тогда даже не поверила — как так, женщина, которая всю её жизнь, начиная с пятилетнего возраста, рассказать может по одному запаху, не прошла лёгкое задание? Но не прошла в итоге, нервничала жуть, Джебисашвили ударной волной било нещадно, сердце бешено биться заставляя. Она разделяла чувства женщины, но по собственной ли воле — не известно? И мысли разные у неё в голове путались, и горло пересохло, и ладошки вспотели, когда Изосимова к телевизору подошла и начала рассказывать, что от неё скрыто. Джебисашвили тогда потратила весь свой энергетический запас, но отдавала всё, что могла в руки женщины, лишь бы та прошла, блеснула, оказалась самая близкая к правде. Помогло, Ангелина испытание от чёрта Башарова прошла блестяще, соперников в грязь погружая собственной ахуенностью. А когда попросили выдать свое мнение про испытание, то у Лины все слова разом исчезли, превращаясь в комок откровенной дряни. И выдала она чушь собачью: «Все трое справились». Дурой ощущала себя потом долго, особенно после того, как Изосимова лично к ней подошла, девонькой назвала и поблагодарила. За что благодарит не уточнила, но было всё понятно кристально. А Лина тогда откровенно на чужую полу-ухмылку подзалипла, а в голове картинки развратные пробежали, смущая даже ту, которая стеснение своё потеряла где-то на дискотеке в средней школе. Тогда то и началась откровенная поебота со своими чувствами, проблемами, Изосимовой, через чур отстранённой от мира реального. Джебисашвили готова была вечно её бредни про порчи, заговоры и наговоры слушать, только бы та не умолкала ни на секунду. В руках её горячих бы плавилась добровольно, душу свою в эти же ладони вручая, лишь бы рядом быть чуть дольше вечности. Ангелина была везде и всюду: на испытаниях, в готических залах, в одном конверте вместе с Линой, в её снах откровенно - пошлых, о которых вспоминать на утро было похоже на подростковое похмелье после выпускного. Джебисашвили чувствовала себя в клетке: ни шагу в сторону, ни лишнего слова в присутствии причины её проблем, взгляд в пол постоянно обращённый, если в поле зрения появлялись руки её красивые, с ноготками черными. Лина свои чувства взаперти держала, но организм сдавать начал, бессонницы затягивались марафонами, даже три чашки кофе залпом с утра перестали помогать. Чувствовала она себя откровенно хуёво, понимала, что копить в себе уже не может, эмоции наружу рвутся, что на её практиках сказывается худшим образом — людям помогать уже не хочется, проблемы собственные окружили без возможности сбежать. —Влад! — окликает Череватого, который уже из здания выходить собрался. В костюме своем галантном на пятках поворачивается, смотрит заинтересованно - насмешливо, словно пошутить хочет, мочи нет. —Чего тебе? — тон пренебрежительный строит, а по глазам то видно, что интересно ему до ужаса, что его соперница придумала. Друзьями их не назвать, но и врагами как бы не считались. Фоновые персонажи с увлекательными характерами, друг с другом сочетающимися. —Давай нахуяримся? — усмехается нелепо, но руки прижимает к телу поближе, нервничая заметно. Удивление на мужском лице читает, но на предложение Влад сразу не отказывает. А Лина не может больше хранить все секреты в себе, до тошноты они её уже замучили, пытки ни минуты лишней больше не выдержит. Чувства в тени превратились, тело её хрупкое червями - паразитами сжирая до костей. —Ну давай, — Влад соглашается слишком легко, но у Джебисашвили не хватает сил проанализировать его решение — ветровку хватает и выходит вместе с ним, такси параллельно заказывая. Череватый был персонажем неоднозначным совершенно. Вроде и шутки смешные отпускает, конфетами в перерывы угощает (где он эти самые конфеты берет, Лина предпочитает не интересоваться), состояние спрашивает, если вдруг плохо станет. А потом на камеру грозится для тебя могилу собственноручно вырыть, закопать и сверху крестик, повязанный праздничной ленточкой, вставить. Джебисашвили к Владу относилась в той же мере, в какой он себя показывал — настороженно — насмешливо, с капелькой безразличия чисто для красивой картинки. Но с Череватым временами было действительно очень - очень весело, особенно во время мучительно длительной поездки в милипиздрическом автобусе, больше похожим на гроб, где царил жесточайший шум и бедлам. Тогда Влад доставал карты из кармана своего пиджака и с Линой у них начиналась игра не на жизнь, а насмерть, где каждый кон простейшего «Дурака» мог закончится дракой или судорогами от нескончаемых приступов смеха. Влад — он хороший, но с головой наглухо ебанутой. В принципе, как и Лина, на этой ноте, наверное, и сошлись. Сошлись не так, чтобы друзья, но настолько, чтобы сидеть в баре на угловом вульгарно - кожаном диванчике, распивать вино и жаловаться на жизнь свою никчёмную (жаловалась в основном Джебисашвили) —Я не знаю, что мне делать! — уже прилично подхмелевшая Лина громко ставит бокал на столик, чуть ли его не разбив, — Покоя мне эта сука не даёт, в кошмарах уже, блять, сниться, — сны с Ангелиной она никогда «кошмарами» не называла, но сейчас слова сами вылетали изо рта, без предварительной обработки. Причиной чему стал алкоголь, которого по количеству было уже больше, чем самой крови. —Вот сдалась она тебе? Много вокруг парней, девушек, а тебе эту неприкаянную подавай, — Череватый никогда себя психологом не позиционировал, но обстановка, собутыльница и обстоятельства вынуждали. К тому же, по сравнению с Линой, он был буквально трезв, — Отведи душу, пошли её нахуй и живи дальше, — по — дружески похлопывает по плечу, ви́ски с колой очередной порцией в себя вливая одним махом. Джебисашвили пьяным мозгом не соображающим пыталась собрать все слова, что выдал Влад, в одну картинку ясную, но голова кружилась, в горле пересохло и блевать хотелось ужасно. —А ты прав! — всё таки минуты через три она отвечает, вопрос до этого заданный в голове переварив. Действительно, почему она должна страдать из-за женщины, которой её страдания нахуй не сдались? Она себя не на помойке нашла! С теми мыслями, потянулась она рукой татуированной к сумочке, выуживая оттуда телефон. Глаза отказывались в ярком экране разглядеть хоть какие-то символы - знаки, поближе к лицу преподнеся, наконец видит нужный номер, подписанный тошнотворно обыденно: «Ангелина» Джебисашвили уже и не помнит, когда они номерами успели обменяться и звонила ли она вообще ей хоть раз за всё это время. Зато писала в телеграмме точно, слёзно умоляла предупредить остальных, что на съемки задержится минут на двадцать, а в ответ получила грозный смайлик, какими перекидываются обычно в «Одноклассниках». Но понравилось сие действие Лине до дрожи, несколько раз потом порывалась написать какую-то глупость, лишь бы ответ хоть какой-то получить. Но тормозила себя вовремя, мол, не маленькая уже, не прилично вещами такими заниматься. Долгие гудки голову вздувшуюся от алкоголя намереваются взорвать, но сладкий голос после них сглаживает, убивает всю боль, мёдом по ушам разливается: —Здравия, девонька, — говорком своим опьяняет не хуже вина, Лина физически чувствует, как её замутило ещё хлеще, —Чего звоним в столь поздний час? —Гель, — выдаёт обыденно - неприлично, никогда ещё девушка не позволяла себе к этой женщине, кроме как по имени отчеству, обращаться, — иди нахуй, — в улыбке пьяной расплывается, словно камень с души убрали. Несомненно, на утро ей будет стыдно, придется извиняться, может даже конфеты Изосимовой любимые притаранит в качестве глубочайшего извинения, но в данную секунду Лина не чувствовала себя более свободной. Тихое покашливание по ту сторону даже не смущает, она набирает в лёгкие побольше воздуха, потому что слов, которые хочет сказать, слишком много, — Ты меня заебала! Перестань мне снится, хватит на меня пялится на съемках, уйди нахуй из моей жизни. Я не хочу тебя любить! — лицо строит настолько гордое, словно подвиг героический сейчас совершает. Но со стороны это выглядело куда хуже: заплетающийся язык, нелепые слова, вылетающие изо рта воспринимались не как исповедь влюбленной, а как поиск поругаться с кем-то без всякой причины. Череватый в кулак смеяться начинает, но в усмерть пьяная, страдающая от любви Лина ничего вокруг не замечала. —Девонька, что за бредни ты мне тут кричишь? — голос у Изосимовой был ровный и спокойный, словно её сейчас не обвинили во всех грехах бренного мира. Она всегда холодная, и это напоминание врезается в голову Джебисашвили слишком поздно: чего она ожидала от той, которая даже все выходки Влада терпит с каменным еблищем? — Милая моя, пьяная что-ли донимаешь старую женщину? Не гоже, я уж на боковую собралась. Где ты, чудо? — Лина пробормотала ей адрес бара словно под гипнозом и положила трубку, до конца не понимая, почему вновь повелась на голос этот приторно сладкий? Не может совсем себя в руках держать, стоит только Ангелине о себе напомнить. —Ты чего? — Череватый ржать перестает, на Джебисашвили, застрявшую в собственных мыслях, смотрит, в голове самые ужасные варианты развития событий прокручивая: Ангелину хватил инфаркт, она наведёт на бедняжку Лину порчу или хлеще — останется равнодушной. —Она сюда едет, — монотонно выдает Лина, очередной бокал вина уничтожая. Ей казалось, что этим она себя от проблем освободит, мол, с пьяных спросу нет. Но увидеть здесь Изосимову она готова не была, она вообще никогда не готова ко встречи с ней, если по - честному. Ко встречи с этой непредсказуемой женщиной невозможно подготовится никогда, к войне легче, но не к этому. Поэтому отчаянно заливается алкоголем, надеясь, что хоть так ей будет легче пережить встречу с этой безумной женщиной. Явилась она ровно через час, к тому момент Лина уже не могла адекватно выдать хоть одно слово, а глаза зелёные друг друга бесстыдно нахуй слали. Череватый не понял, с какого перепугу Джебисашвили скорость употребления увеличила в разы, но услужливо протягивал ей бокал всякий раз, как та просила. Жалкое ему что-ли? Появление Ангелины почувствовал весь бар, даже те, кто блевал в туалете. Она открыла дверь срамного разведения с невиданной лёгкостью, воздух в помещении стал тяжёлым, обжигающим, в лёгких пылью оседал, намекая, что новый вдох делать опасно. Её глаза горели изумрудным безумием, она вышагивала элегантно, игриво, бедрами вильнув и привлекая этим внимание многих, сидящих у бара. От Лины, находящейся в состоянии амёбы это не ушло, она уже встала из-за столика, чтобы набить ебало одному из таких смотрящих, но каким-то магическим образом оказалась в плену тёплых женских рук, которые тут же её обратно на диван усадили и к телу чужому прижали. —Ты зачем мне девоньку споил, бес проклятый? — обращается к Владу, пока полуживая Лина на плечо её голову свою красивую, но дурную до ужаса, кладет, ладонями разукрашенными за талию обнимая. —Ангелина Юрьевна, так сама налакалась, я не причем, — тушуется сразу же, под чужим строгим взглядом мальчишкой семилетним становясь, что яблоки из чужого огорода воровал и был пойман за руку. Перед Изосимовой вне камер вообще сложно было оставаться смелым и твердым, эта женщина всегда умудрялась почву из под ног выбить, хорошенько ботиночками своими чистыми по чужому достоинству пройтись. —Ты из меня дуру не строй. Видела я, как руки твои шаловливые бокал ей протягивал, — голову в сторону «живого трупа» поворачивает, улыбается как-то слишком искренне, ладонью по мягким светлым волосам проводит. —К Лене езжай, переживает она, — кивает ему, мол, не злюсь, милок, и с небывалой силой уводит пьяное тело Джебисашвили на выход. Та, на удивление, ногами перебирает быстро, но мозг соображает раза в два медленнее, поэтому, когда они обе оказались на заднем сидении такси, Лина немного в пространстве потерялась. Рядом сидела она — гордая, холодная, неприступная, причина её бессониц и часовых истерик, прижимала её к телу своему тёплому, руками красивыми по спине поглаживая нежно - нежно. Есть в Изосимовой что-то материнское, родное, горячее сердцу до одури. Ангелина красивая до боли в глазах, ослепительная, запоминающаяся, на обратной стороне черепной коробки свой портрет выжигает, заставляет помнить о себе всегда. А забыть о ней просто невозможно, сколько бы не было попыток, даже глубокая амнезия не поможет этот образ стереть из головы сердца. Джебисашвили чувствует просто вселенскую усталость, не выдерживает и голову на женские колени роняет, потому что сидячее положение для неё слишком мучительно. Ангелина принимает это лёгким смешком, но чуть чуть скатывается вниз, чтобы Лине удобнее было. Руками своими красивыми до дрожи в волосах светлых играется, путается, гладит, чуть ли не целует. Джебисашвили была готова замурлыкать от таких действий. Засыпает мгновенно, картинки несуразные видит, где фигурирует исключительно Изосимова, сама Лина и поцелуи. Поцелуи жаркие, голодные, страстные, кружащие голову, как на карусели в детстве. Джебисашвили на секунду чудится, что наяву она мягкие губы на своих чувствует, чужие пальцы не собственных рёбрах полосы черные оставляют, но в себя приходит уже в чужой квартире. Не помнит, как её вообще могло занести сюда, каким образом её сюда подняли и куда картинки интересные исчезли. Но Ангелина опомниться ей не даёт и шанса, верхнюю одежду с кроссовками снимает и под руку на кухню ведёт. Сажает за стол кухонный, ставит чайник на плиту. Всё происходит в звенящей тишине и голова у Лины начинает потихоньку болеть, словно кто-то спутал её голову крашенную с наковальней. Ангелина на её страдания смотрит насмешливо, но совсем недолго — в конце концов подходит, круговыми движениями поверх кудрей игривых проводит и боли словно не бывало. Ну точно ведьма! —А похмелье лечить умеешь? — шутит Лина, но глаза на женщину поднять не спешит. Пусть и соображает плохо, но стыд ощущает ярко. Это были первые слова, сказанные за последние полчаса. Могла выдать нечто более оригинальнее, хотябы извинения или жалкую благодарность могла бы из себя выдавить. —Чай тебе из трав налью и завтра похмелья не будет, — шутку Геля то-ли не поняла, то-ли пропустила мимо, но ответом Джебисашвили была вполне довольна. Её за такую невоспитанность могли бы и сковородкой огреть — профилактики ради. Но Изосимова хоть и холодная, но сердце в неё добром искрится, ослепляя. Лина это могла понять только по одному взгляду зелёных глаз в сторону бродячей собачки, на которую женщина смотрит до того слезливо, что самой плакать хочется. Ангелина перед ней чашку с чаем ставит, сама напротив садится и смотрит пристально - пристально, как на виноватую школьницу. Девушка себя именно так и ощущает, поэтому горький чай пьет без малейшего возражения, а потом дивится его воздействию — опьянение словно рукой сняло, оставив о себе напоминанием только лёгкое головокружение и осадок на горле. —Прости меня, пожалуйста, — выдает, наконец, Джебисашвили, глазками стыдливо в поверхность стола упираясь, ногти начиная от нервов ковырять, — Я очень некрасиво поступила, я..я просто не знаю, что делать и очень хотела набухаться, — оправдываться Джебисашвили никогда не умела и не училась. Всю жизнь позиционировала себя человеком, который ни об одном своем решении не жалеет совершенно. Да и сейчас она не жалеет вовсе, стыдно просто за то, что оскорбила, послала нахуй, ещё и каким-то образом в квартире чужой оказалась, чай нагло в одну харю выпивая. —Легче хоть стало? — интересуется с улыбкой милой - милой, словно и не ругается вовсе. Девушка кивает активно, а потом, когда Изосимова встаёт, боится, что прогонят её сейчас отсюда ссаным веником, — Алкоголем не поможешь никому, милая моя. А вот поговорить ты со мной могла в любое время, — голос её бархатный становится всё тише и тише, она медленно и осторожно ближе к Лине подходит, в точности кошку напоминая. Руки горячие на плечи чужие кладет, слегка к себе притягивая, —Нравлюсь чтоль тебе? — тон пренебрежительно - насмешливый, но родной до боли. Лина в чужое лицо теперь смотрит долго и откровенно, а зрачки ее медленно расширяются, полностью глаз черным заливая. —Не то слово, Гель. До дрожи в коленках, до спазмов в горле, я влюблена в тебя, не могу я больше молчать, — ладонями накрывает лицо излюбленное, пальцами большими по щекам проводя, —А как тебя не любить? Ты же идеальна, блять. Ты ахуенная с ног до головы, я готова молится вместо всех богов одной лишь тебе, — постепенно на шепот переходя, она всё ближе и ближе к губам манящим, но накрыть их духу не хватает. Удивительно, у девушки, которая раньше не стеснялась никого и не чего, не хватит смелости, чтобы поцеловать ту, что ей голову который месяц кружит. Ангелина смятение Джебисашвили чует резкое, усмехается несколько откровенно и сама губы сухие целует, пальцами холодными под белую футболку пробираясь. Голова у Лины отлетела в самый космос. Всё вокруг закружилось, пляску адскую перед глазами устроили, чёртиками из самой преисподни обратились, злобно хохоча в самое ухо. Чужое тело казалось горячим до предела, настолько, что касаться его было невозможно, но желание эту невозможность разбивало о скалы, насмехаясь грубо. Джебисашвили по - началу тушуется, доверчиво в руки женщины отдаётся, разрешая той крутить и вертеть собственными чувствами, как вздумается. Но потом разум в черепную коробку возвращается и Лина превращается в ту, которой всегда являлась — властной, дерзкой, своенравной, ураганом в женском обличии, силой дьявольской. Смелости набравшись, прижимает Изосимову бёдрами к столу кухонному, языком нагло и по хамски в рот её проталкиваясь, руками разукрашенными по спине хаотично поглаживая. Ангелина правила игры принимает смиренно, на стол совсем уж усаживается, притягивая Лину к себе за воротник футболки ближе - ближе - ближе. Казалось, что они могли бы слиться в одного человека, если бы пожелали и законы физики это позволяли, но они просто целовались жарко, пьяно, грязно и с бешеным удовольствием. Джебисашвили поняла, что теряет всё своё самообладание, когда руки чужие с неё футболку снимать начали, ладонями плечи сжимая до красных отметин. Она готова сожрать Изосимову, под кожу себе вогнать, чтобы образ её идеальный навсегда татуировкой очередной у неё на теле остался. И именно эту татуировку она будет прятать ото всех, сделает на обратной стороне груди, чтобы глаза эти зелёные смотрели на её сердце и знали прекрасно — оно принадлежит только ей, этой сумасшедшей, холодной и неприступной женщине, что смогла пленить её одним лишь взглядом, голосом чарующим, хохотом по - истине ведьменским, именем своим необычайно красивым — Ангелина. Лёжа на чужой груди, которая плавно и медленно вздымалась, Лина чувствовала себя самой счастливой на всём белом свете. Ни один человек не может ощутить то, что ощущает сейчас она — спокойствие, умиротворение, счастье полностью и во всём. Ушли все проблемы выдуманные, недосыпы и истерики. Осталась только эта спальня, смятые простыни, два женских обнаженных тела, горячие до ожогов. —И я тебя, девонька, люблю до безумия. Говорить об этом не умею только, — нарушает тишину Геля, которая длилась чуть более часа. Они наслаждались друг другом без слов, считывали малейшую мысль, возникшую у другой в голове, но Изосимова конкретность всё же обожала до истерии. —Тебе не нужно об этом говорить. Я итак всё знаю. Впервые за эти два месяца Лина спала сладко и без Ангелины во сновидении. Потому что она лежала рядом, дышала ей в шею, волосами черными - черными нос щекотала, пальцами проводя по рёбрам.