Ждут

Двое парней шли прогулочным шагом по узким улочкам вечернего города. Было совсем немного зябко. Аккуратные тротуары проплывали вдоль дорог, по которым в это время редко когда проезжали машины, трубя моторами и пахуче дымя. Прохожих практически не было: одни захотели провести этот августовский поздний вечерок дома, в объятиях любимых, другие же настолько стремительно пробегали эти завораживающие воображение улицы, что их можно было считать неуловимыми призраками, которые не в силах покинуть замкнутый круг времени, целей и обязанностей и потому вынужденные вечно скитаться туда-сюда, не имея никакой радости от пребывания в этом мире и не зная на самом деле о том, как могут быть красивы летние вечера. Клëны чуть слышно шелестели резными листьями, играясь с лёгким порывом ветра, таким необычайно нежным и романтическим. В воздухе витало умиротворение и отрешëнность от всего вокруг. Неспешно идущая куда-то пара весело переговаривалась, эмоционально что-то рассказывая. — А хороша последняя партия была, да? – больше как утверждение спросил высокий юноша азиатской внешности с кудрями тëмно-коричневого цвета. — Да, – согласился, протягивая буквы, второй, всего чуть-чуть ниже первого, носящий длинноватую тёмную причëску, – особенно мне понравился конец и твой поверженный король. Первый расхохотался, явно уж не жалея о своём проигрыше. — А мне понравилось то, где я феерично выкинул твою ферзь за пределы поля. Первый обнимал второго за плечи, на которых мирно покоился его же бежевый плащ. — Это действительно была интересная битва, – кивнул, прикрывая аметистовые глаза второй и немного приподнимая уголок губ. Они почти пришли туда, куда и собирались прийти. Серенькая пятиэтажка с покосившимися карнизами и кое-как прилепленными балконами к обшарпанным стенам. Всего одна пятиэтажка из тысяч точно таких же. — Кажется, пришли, – проконстатировал первый останавливаясь специально слишком рядом с чужим подъездом, у которого безмятежно и идиллически росли кустики каких-то многолетних цветов, клумбы коих давно не чистили от травы и прочих сорняков. Второй парень отдал первому одолженный на время дорожного моциона плащ и как бы случайно глянул на стену своего дома, в одно из немногих чернильно-тëмных окон. Первый встал примерно в том же месте, что и он, чтобы разглядеть то самое, что должно было быть в окне. Увы, но тяжёлые шторы в этом здорово мешали. — Ждут? – спросил кудрявый юноша, надевая на себя свой плащ. Как ни крути, а во всё время прогулки его от зябкости августовского вечера спасала только тëплая компания хорошего человека. — Ждут, – подтвердил хороший человек и, оторвав взгляд от дома, зашагал в сторону железной подъездной двери. — Ладно, тогда встретимся, – юноша как-то странно произнёс последнее слово, напевно отделяя каждый слог, – м-м, послезавтра? — Пожалуй, – второй уже открыл дверь и наблюдал за тем, как на прощание ему подмигнули, отсалютовали да ещё и «чао» сказали. ...Подъездная пыль врезалась в носоглотку так, что хотелось кашлять. Ключ звонко повернулся в скважине, дверь открылась. Уличной прохладой дыхнула квартира. Заметить что-либо в подобной темноте не представлялось возможным. Единственный шаг в эту чёрную пропасть: руки заломлены над головой, тело прижато к стене, горло стискивали чужие пальцы. Фёдор Достоевский, а именно так звали юношу с чëрным каре, совершенно спокойно глядел сверкающими глазами в непроглядную тьму перед собой. Он знал, кто в ней находится, и знал, кто имеет привычку так бесцеремонно его встречать. — Ревнуешь, Николай? – с улыбкой, достойной дьявола, спросил он невинно. — Кто он? – не слушая, взывала Тьма, чуть сильнее впиваясь пальцами в бледную кожу, на которой явно останутся после этого следы от ногтей. — Дадзай Осаму, – Фёдор почти скучающе от банальных вопросов, дёрнул ногой в сторону прижавшего его человека, чтобы тот не забывался и случайно бы его не придушил. Конечно же, на его пинок никакого внимания не обратили. — Из шахматного клуба? – продолжал допрос так называемый Николай. Привыкшие к темноте глаза теперь видели перед собой хоть какие-то очертания: растрëпанные волосы явно выделялись, ибо имели совершенно отличный от чëрного оттенок. — Из шахматного клуба, – подтвердил Достоевский, кивая, насколько позволяла ему всё ещё лежащая на горле рука. — А не слишком ли вы много времени вместе проводите? – прошипел Николай Гоголь, аки разъярённая кобра. — Он хороший игрок, не вижу ничего предосудительного в том, чтобы проводить с ним много времени. — Он одолжил тебе плащ, – с укором напомнил Гоголь. — Было холодно. Я легко одет. — Он тебя обнимал. — Разве это не то, что делают друзья? Своими неоспоримыми фактами и твёрдыми речами Фёдор всё же добился того, чтобы его наконец отпустили и дали свободно перемещаться по дому. Дому, где живёт он, его парень, ну и ещё полсотни жителей, но уже в собственных квартирах, а значит, они не важны. Достоевский прошёл на кухню, свет не включая, и лишь отодвинул шторы, дабы в квартиру попадало естественное освещение. В это время года и в этой географической широте белые ночи, активно являющиеся почти всё лето, начинают медленно угасать, становясь не такими уж и белыми. Фёдор же не любил электрические лампы, и потому без зазрения совести использовал сие синеватое небо как бесплатный своеобразный источник света. — Николай, ты опять не догадался поставить чайник к моему приходу? – ворчал без нужной для этого интонации Достоевский. Пришлось ему самому проверять наличие воды, заварки и ставить полный чайник на газовую плиту со знанием того, что заварки хватит ровно на две кружки. Гоголь, прибеднявшийся до этого в дверях кухни, приплëлся к стоящему у столешницы Фёдору, что-то достающему с верхних полок гарнитура. Белобрысый подошёл к нему вплотную, ласково обвил руки на тонкой талии и спрятал раскаивающееся лицо в мягкой чёрной макушке. — Прости, – пробормотал он еле слышно. Извинялся он не только за чайник. — Ты знаешь, что я на тебя не злюсь, – ровно ответил Достоевский, расставляя глухо позвенькивающие кружки и наливая в них журчащую ударами о стенки заварку. Николай хотел что-то бурча возразить, однако, Фёдор прекратил его попытки снова объясниться или оправдаться. Он развернулся к Гоголю передом, строго складывая руки на груди. От этой строгости, пусть напускной и несерьёзной, светловолосый ещё больше почувствовал свою вину. Вновь захотелось спрятаться. Достоевский, выждав нужную паузу, расслабил руки, нежно положил ладони на чужие щёки и произнёс: — Не смотри так, Коля, тебе больше идёт улыбка. И тут Колю окончательно прорвало на все те отголоски болезненных эмоций, что появлялись каждый раз при виде кого-то, кто находился подле его Феди. Были ли эти слёзы признаком обиды, злости, вины или просто отчаяния – он не знал. Стоял только и, как дурак, рыдал, не в силах остановить водопад из прекрасных разноцветных глаз. — Федя, – перехватив чужие руки, сказал он надрывно, – я так боюсь, что кто-то может тебя у меня отобрать! Достоевский глядел на это проявление импульсивности безмятежно-покровительственно. — Ты дурак, Коля, – сказал он и, поддавшись вперёд, нежно укрыл чужие губы поцелуем. Гоголь, никак не успокаивая без конца текущие слёзы, пробормотал ещё одно тихое «прости», так же импульсивно, как у него всегда во всëм получалось, углубил поцелуй и сплëл пальцы их с Фёдором рук вместе. Движения языков смазанные, мокрые. Свободная горячая ладонь Николая оглаживала каждый сантиметр кожи под выходной футболкой, проходясь чувствительно по костлявой груди. Жадно, будто требуя внимания, Гоголь впивался в раскрасневшиеся от укусов губы. Он завёл руку под стянутые жёстким ремнём джинсы, получив одобрительное мычание со стороны Фёдора. Николай, не разрывая поцелуя, усадил его на столешницу, предварительно расстегнув и ремень, и пуговицу с молнией. Оказавшиеся рядом презервативы и смазка сразу же пошли в ход. Гоголь старался растягивать как можно более бережно тугое кольцо мышц и нежные стенки. Вошёл он, однако, много резче, вызвав тем самым приглушённый глубоким поцелуем стон. Рваные движения выбивали вздохи, податливое тело под его руками подливало масло в огонь. Тонкие пальцы, с силой тянущие длинные светлые волосы, значительно ощущались на затылке. Пришедшая для обоих разрядка не отодвинула парней друг от друга сразу. Николай, словно вампир, жаждущий полного насыщения, впился губами в изящные изгибы тонкой шеи, оставляя на ней явно выделяющиеся от прозрачной белизны кожи засосы. Фёдор, чьи расслабленные пальцы всё ещё сжимали чужие локоны, чуть потянул пряди в сторону, невербально спрашивая, что он делает и зачем. Гоголь вопрос уловил и ответил: — У тебя есть я, и это для того, чтобы он знал это.