Бесконечные лица любви

Вова мог видеть красоту во всех вещах, правда. Даже в серости собственного города, даже в уставших лицах прохожих, даже в синяках на своих коленях он видел что-то как минимум интересное. Вова видел красоту во всём, правда. Но вот в аккуратной шее Хабаровска замечал её как-то особенно. Его, будто художника, манила ничем не тронутая чистота бледноватой от зимнего сезона кожи, уголок по-юношески островатого кадыка и плавный переход в подсутулые плечи. Было любопытно узнать, какая реакция Лёни последует, если прикоснуться к нему кончиками пальцев, медленно протянуться ими вниз и, возможно — если только позволит — повести чуть-чуть дальше, под ворот толстовки, к груди. И это любопытство играло в Вове хитрыми искорками, отражающимися в поблёскивающих глазах. В конце концов, желание попробовать взяло верх. Для Лёни беды и вторжения в личное пространство ничего не предвещало — он просто спокойно, в кои-то веке, сидел, никого не трогая и почти задрёмывая под какое-то играющее на ноуте аниме. Он даже не замечал — почти не замечал — странных взглядов Вовы, которые тот иногда кидал на него, словно что-то молча выискивая в расслабленных губах и полуопущенных ресницах. На очередной такой взгляд Лёня в лёгком смятении ответил коротко и схмурив брови: — Да что такое, блин? Вова уже давным-давно перестал слышать в интонациях Хабаровска нотки раздражения, злости или чего-то такого... нехорошего, а потому тут же легко произнёс: — Ты знал, что у тебя очень красивая шея? Лёня, переменившись тут же в лице, переспросил, надеясь, что просто не так расслышал: — Чего? — Я сказал, что хочу тебя поцеловать. Пока Лёня соображал, Вова придвинулся ближе. Настолько, чтобы, подайся он вперёд на несколько сантиметров, мог коснуться носом покрасневшей — но в темноте всё равно этого не видно — щеки. — Я, — понизив голос, начал на распев Владивосток, — хочу... — рукой он зарылся в светлые волосы на затылке, — тебя... — Лёня бы хотел возмутиться, но грубые слова застряли где-то в груди, уступив место лишь короткому вздоху, — поцеловать. И Вова мягко приподнял Лёнино лицо за подбородок: — Можно? И последний вопрос без ответа послышался мурчанием кота, но никак не привычным звонким голосом. Хабаровск, вздрогнув от мурашек по спине, успел лишь мелко кивнуть, когда Вова без предупреждения оставил ему поцелуй за ухом. А затем ещё один — ниже. И ещё. Лёня сомкнул челюсть, чтобы ни звуком не выдать накативший жар, но заглушить задребежавшее сердце не выходило никак. А оно стучало как-то предательски громко. Вова наверняка слышит. Слышит и довольно хмыкает, только задорнее лаская нетронутую кожу. Нежная — как он и представлял. Чувствительная — как не мог и думать. От одних только поцелуев его Лёня сжимал до онемения кулаки, пытаясь балансировать на грани зарождающегося возбуждения, но сам только подогревал желание не просто целовать. Вова бережно, на пробу прихватил его зубками, тут же успокаивающе прижав ладонь к затылку. Лёня от неожиданности тихонько, почти не слышно даже проскулил, тут же стыдливо отвернув голову. — Расслабься, — гудящий шёпот и тёплая ладонь на щёку, — Это же я. Не то чтобы Лёню это успокаивало. А вот Вову только веселило. Он, добравшись в несколько поцелуев до застывшего кадыка, провёл по нему кончиком языка — да так, как хотел уже давно: медленно, будто пробуя Хабаровск на вкус, снизу вверх и до подбородка. Лёня, запрокинув против воли сознательного голову, скрипнул зубами. Грудная клетка с пожаром за рёбрами вздымалась неровно, дыхание выходило сдержанным и рваным. Это чересчур сладко, чересчур хорошо и непривычно. Нужно срочно прекратить, остановиться! Но останавливаться не хотелось. Хотелось ласки, пусть и такой непонятной и будто бы слишком откровенной. Бёдра сводило в напряжении. Возбуждение стекалось к паху, и Вова, почувствовав это, целовал Лёню уже с нескрываемой чеширской улыбкой, хмыкая от каждого случайно пойманного стона. И он хотел зайти дальше, хотел добраться до острых ключиц на костлявом подростковом теле и испробовать хотя бы их. Всё так же не переходя на грубость, а наоборот, оставляя в собственных действиях выдержанную осмотрительность, Вова скользнул рукой под мешковатую толстовку, едва коснулся взмокшего живота и... — Нет! Нет, нет, нет, нет... Лёня подорвался, как ошпаренный, с места и понёсся куда-то в сторону ванны, одёргивая кофту и пряча лицо в рукава. — Это уже слишком... — было последнее, что донеслось до Вовы, который на такую реакцию только цыкнул и подумал себе снисходительное и простое "Неженка".