Тишина

По комнате раздаётся ритмичное постукивание, стоит пальцам коснуться кнопок. Временами чуть громче, быстрее и агрессивнее, однако со всё тем же равнодушием во взгляде, устремлённом на сменяющие друг друга картинки. Пиксели, спрятанные за поверхностью экранчика моего старого Нинтендо радовали с каждым днём всё меньше и меньше. Устало выдохнув, я опираюсь спиной о подножье кровати, удобно усевшись на полу. В полумраке комнаты, освящённой полуживым светильником, едва виднелись расклеенные в прошлом году постеры с покемонами и наклейки из пачек несквика, собранные за четырнадцать лет. Вполне себе уютно, если так поразмыслить. За окном, разбиваясь о стекло, лил дождь, мешающий пыль на дорогах, превращающий её в грязь. Зато с утра бабушка не заставит поливать огурцы, с ходу отпустив меня на все четыре стороны. Только вот есть ли в этом теперь смысл? Гулять по знакомым улочкам, бегать по озеленившемуся лесу перестало быть интересно с приходом невероятно печальной и тяжёлой вещи — взросления. Розовые, яркие очки давно разбились о суровые углы грубой реальности, сделав мир таким, каким он должен быть: серым и мрачным. Теперь вопросов к родителям о кислой мине не возникало — чему я должен радоваться, когда всё вокруг меня такое… раздражающе громкое и живое? До тошноты мерзкое в своих наивных суждениях, лживое и абсолютно прогнившее. Шум города изматывал, суета тех, кого я мимолётно и несерьёзно звал друзьями, из раза в раз надевая на себя маску язвительного и весёлого простачка, бесконечные крики и ссоры изматывали. И лишь здесь, вдали от цивилизации, я мог сделать глоток свежего воздуха. Правда, оставалось одно «но», из-за которого я, одиноко склонив голову в бок, продолжаю скучающе нажимать по клавишам. Его родителям я не нравлюсь. Городской, избалованный, несерьёзный. Научит бедняжку-святошку плохим словечкам, да дурным привычкам. А значит, ночёвки, как в детстве, оставались в далёком прошлом. Жаль, без него мне и вправду невероятно тоскливо. Когда лето заканчивается, вокруг меня слишком много вещей, чтобы думать о парне из деревни. Своём единственном друге и близком человеке в целом. Что-то в духе… ты не почувствуешь голод, если не ощутишь вкус еды на языке. Так и я не начинаю скучать, пока не увижу его хотя бы на мгновенье. Под гнётом депрессивных мыслей я не замечаю мимолётного движения слева от себя. Вздрагиваю и тихо матерюсь, проигрывая, стоит услышать глухой стук. Поворачиваю голову в сторону источника звука и удивлённо смотрю на отчасти испуганную, но до того довольную рожу, что невольно становится смешно. Усмехаюсь, выгибая одну бровь и подхожу ближе к окну, открываю настежь и протягиваю руку, замечая чехол от гитары за спиной друга. Буквально затаскиваю парня в комнату и, фыркая от капель влаги на руках и полу, поворачиваю ручку вновь, отрезая от себя холодный воздух, заставляющий мёрзло поёжится. — Так… наш сладкий мальчик внезапно обернулся бунтарём, а? Из дома сбежал, что-ли? — Полушёпотом уточняю я, оперевшись о стену и сложив руки на груди. Пристально смотрю в голубые глаза, всё такие же большие и сверкающие, напоминающие оленьи: с нотками неуверенности и испуга в их манящей глубине. Доброты и мягкости, подобно лучикам света в столь мрачную ночь. — Я… ну… — Ло мямлит и неловко хихикает, пожимая плечами. Отряхивается, позволяя капелькам воды стечь на до того чистый пол. — Пока мы гуляли вчера ты сказал, что тебе одиноко по вечерам. Вот я и решил тебя приободрить. — Он морщится и я замечаю мелкую дрожь. Прищуриваюсь, внимательным взглядом окидывая вымахавшего за последние девять месяцев отсутствия в моей жизни паренька. Тот, словно подтверждая мои опасения, тихо чихает, уткнувшись в рукав насквозь промокшей кофты. Мда. Тяжело, наверное, быть придурком. — Раздевайся. — Вздыхая, кротко командую я. Ло отчего-то стопорится, округлив глаза, однако, заметив моё движение в сторону шкафа как-то до странного нервно усмехается и кивает. Моя одежда будет ему явно маловата, разница между нами достигла порядка сантиметров десяти, только вот иного выхода не предвещалось, а значит с неудобством придётся смириться. Понять и принять, ага. Бросаю в Лололошку первую попавшуюся футболку и пижамные штаны в клетку, рассевшись на кровати и молча наблюдая за последующими действиями. Отчего-то пристально рассматриваю чужие плечи и ставший весьма заметным рельеф мышц. Скольжу по бледной коже груди и живота, чувствуя, как дыханье на мгновенье перехватывает. Опускаюсь ниже и возвращаюсь к рукам, длинным пальцам и наверняка всё такой же нежной коже, украшенной мелкими мозолями и порезами. Интересно… раньше он выглядел иначе. Совсем. Маленький и неуклюжий Ло стал в разы мужественнее и сильнее, пока я оставался собой: мелким ростом, со смазливыми чертами лица и кудрявыми, рыжими волосами. Его гнездо на голове стало выглядеть лучше: стрижка явно пошла на пользу, пускай и выглядела небрежно. Промокшие завитки едва касались щёк, раскиданные по голове в хаотичном порядке. Внутри, будто тугой ком, скапливалось желание. Желание дотронуться, ощутить прохладную кожу под пальцами и смотреть в эти небесные, восхитительные глаза. Излучающие свет, разгоняющий темноту в моей душе. Настолько чистые и непорочные, что аж завидно. И немного стыдно от собственной личности. От собственных мыслей. От собственных чувств. — Винс… — Моргаю, выходя из транса и хмурюсь, поддавшись волне отвращения. Я не должен так думать. Не должен воспринимать Ло как нечто столь прекрасное, не должен засматриваться на его тело. Мы просто старые друзья детства, не более. Мой бесконечный бардак в голове ужасно изводил время от времени, пугал и вводил в ступор. Хотелось сбежать: подальше от всего того, что так сильно на меня влияет. Вернуться в те беззаботные деньки, когда солнце светило ярче и теплее, а милая улыбка на лице товарища не вызывала странный трепет внизу живота. — Ты выглядишь потерянно, всё хорошо? — Обеспокоенно спрашивает Ло, подходя ближе, на что я напрягаюсь лишь сильнее. Сжимаю пальцы в кулаки и киваю, устало хмыкнув. — Да. Конечно. Всё в порядке. — Поджимаю губы и отвожу взгляд, а мой собеседник, постояв над душой ещё с пару секунд, делает шаг назад и опускается на пол, садясь туда, где ранее находился я сам. — Просто не в настроении сегодня для разговоров. Заебали. Все. И твоя мать особенно. — Ло на этих словах грустно усмехается. — Винс такой, Винс сякой. Нахуй пусть сходи… — Винс, прекращай. — Стопорит меня парень, а я глухо бормочу извинения и перевожу взгляд в потолок. Об истинных причинах моих душевных терзаний говорить не хотелось, а причину агрессии рассказать — вполне себе. — В любом случае. Я сегодня не настроен много говорить. Извини. — И не нужно. Я пришёл, потому что хотел сыграть тебе одну песню, которую выучил на досуге. Послушаешь? — Ло определённо не стоит задавать столь глупый вопрос. Я никогда не говорил ему «нет», из раза в раз смиренно выслушивая попытки парня побренчать на своей полудохлой балалайке. И, буду честен, у него получалось всё лучше и лучше. Страсть к музыке, привитая с детства, с лёгкостью могла стать чем-то большим, нежели обычным хобби в будущем. «Надеюсь, ты будешь отдавать мне билеты на вип-места» — шутил я, поощряя занятие друга. А тот, загораясь всё сильнее, уверенно кивал, неловко отводил взгляд и говорил тихое «не думаю, что смогу». Никогда этого не понимал. Однако с возрастом фраза, единожды произнесённая вслух, приносила всё больше смысла. Скрытого и таинственного, возможно, в некоторой мере отчаянного. Придуманного мной, и всё же… «Я хочу играть только для тебя, Винс» — говорил мне двенадцатилетний мальчик, сидящий напротив с венком полевых цветов на голове. В жаркий день, под лучами летнего солнца. Сжимая мою руку в своей и будучи таким до ужаса серьёзным. Лололошка кашляет в кулак, выпрямляется и проводит пальцами по струнам. Что-то крутит, настраивая инструмент и подготавливаясь. А я жду, всё также глядя в стену напротив. Краем глаза подмечая широкую спину и постепенно высыхающие волосы, движения рук, придерживающих гитару, и жалею. Жалею, что не вижу его лица. И ненавижу себя за это ещё сильнее. Комнату наполняет тихая, спокойная мелодия. В безмолвной тишине проносится по каждому её уголку, заставляя прикрыть глаза и расслабится, поддавшись умиротворению. Здесь нет никого, кроме нас. Так почему мне должно быть стыдно? Я прекрасно помню, что случается, когда эмоции выходят из-под контроля. Понимаю, чем чреваты рассказы о подобного рода связи в обществе. Знаю, что так не должно быть. Но ничего не могу с собою сделать. Хотя бы сегодня. Хотя бы один вечер я хочу поддаться собственной слабости, позволяя себе снять привычную маску, позволяя ненадолго, на секунду, побыть с кем-то близким мне таким, какой я есть. Хочу, но не могу. — If you dance I'll dance. And if you don't I'll dance anyway. — Голос Ло звучит до дрожи нежно и мелодично. Временами не попадая по нотам, он не режет слух, вовсе нет: делает пение более живым и настоящим. Таким… родным и уютным. — Give peace a chance. Let the fear you have fall away. — И я следую совету, сказанному, правда, строчкой песни. Расслабляюсь окончательно, позволяя себе растаять в милых звуках, наполнивших моё сердце так давно. Ещё в день, когда… — I've got my eye on you. I've got my eye on you. — Моё сердце замирает и делает переворот, оказавшись где-то выше, в горле. Я не должен чувствовать себя так, только вот момент берёт своё. Я буду ненавидеть и осуждать себя позже, а сейчас мне хочется кричать. Хочется касаться, хочется смотреть и плакать, сгорая от нежности, переполняющей меня. Держать его за руку снова, снова быть ближе, чем просто «Друзья на лето», снова сделать ошибку, из-за которой впоследствии мне должно быть стыдно. Только вот вместо стыда и презрения я буду ощущать только тепло и трепет, возникающий каждый раз, когда рядом со мной оказывается Лололошка. Мой старый, добрый друг. Мой самый главный грех. Моя бездна, отразившаяся в глубине голубых глаз, поглощающая с каждым годом всё сильнее. — Say yes to heaven. — Голос Ло вздрагивает и я открываю глаза. Перевожу взгляд на него и пристально рассматриваю, затаив дыхание. Я знаю эту песню. Знаю, что следует за этой строчкой. Мы молчим, и музыка вместе с нами. Парень заметно напрягается, тихо выдыхает и играет последующие аккорды. — Say yes to me. Произносим мы в унисон, едва слышно, замолкая после. Лололошка сжимает в пальцах гитарный гриф. Откладывает инструмент и продолжает неподвижно сидеть, пока всё внутри меня сходит с ума. Это… намёк? Это прямоё признание? Что это? Что мне делать? Это неправильно. Но мы же оба это знаем, не так ли? Мы же уже… — Неплохо. Ты играешь явно лучше, чем раньше. Всё ещё не хочешь делать на этом карьеру? — Слова выходят сами собой. Мой голос, ровный и спокойный, хорошо маскирует внутреннюю бурю, позволяя мне оставаться на безопасном расстоянии. От себя. От чувств. От нас. — Нет. — Глухо отвечает Ло, не поддерживая моего фальшиво-позитивного настроя. — Я всё ещё хочу играть только для тебя. — Я вздыхаю, борясь с мучительным желанием сбежать. Почему он не даёт мне сменить тему? Почему продолжает топить меня в этом? В грязи, окружавшей меня последние два года. Это жестоко. И совсем не подходит его светлому образу. Как жаль, что с ним я не могу продолжать быть неискренним. — Как скажешь. — Я выдерживаю паузу, заметавшись меж двух огней. Тишина кажется бесконечной, давящей и ломающей, совсем не такой, как раньше. Я точно должен что-то сказать, но я не могу. Или, всё же… — Я в целом помню всё, что было в тот день. — Осторожно начинает Ло. Я нервно усмехаюсь и провожу рукой по волосам. — Да-а, странный был денёк, мы были такими глупыми и… — Почему глупыми? Глупыми были те, кто узнал об этом и решил попытаться набить нам лица. — Лололошка смеётся, а я — вместе с ним. Да уж. Синяки болели долго, только вот придурки со двора не учли, что я был готов драться на смерть. И совершенно не имел чувства меры. — Думаю, сломанная рука того мудака долго напоминала ему о том, кто здесь папочка. — Хихикаю я, постепенно теряя прежний напряжённый настрой. И всё же, оставлять тему незакрытой было бы глупо. — Знаешь, в этом году я поцеловал девушку. Одноклассницу. Она долго клеилась ко мне, вот и решил. — И вправду? И как оно? — Голос Ло дрожит в середине предложения, однако он быстро берёт себя в руки, старательно не выдавая волнения. Подобно мне, чей пульс давно выходил за рамки нормального, а сумасшедшие бабочки в животе не давали сидеть на месте. — Нормально. — Я пожимаю плечами скорее рефлекторно, позабыв, что он меня не видит. — Нормально, но… — Но? — Лололошка приподнимается и поворачивается ко мне, сидя теперь вполоборота. Пристально смотрит на меня, изучая взглядом с такой надеждой и вопросом, что я забываю, как разговаривать. Я знаю, он чувствует то же. Я знаю, он думает так же. Я знаю, он понимает всю неправильность ситуации. Я знаю… я знаю, он не даст мне себя испортить. Ведь мы уже давно далеки от рамок «нормальности». С того самого дня, когда… — С тобой было лучше. — Я снова иду на поводу у своего хочу. Снова поддаюсь этим дурацким эмоциям, подавляя в себе отвращение и злость. Мне плевать, каким меня будут считать в обществе, каким я буду считать себя сам. Ничто вокруг меня не имеет смысла, если парень напротив расстроен. А он определённо огорчится, если я снова совру себе и нам, будто мы просто друзья. Будто мы не испытываем таких сильных чувств, что ноги подкашиваются и лёгкая дрожь пробегает по телу от одних лишь касаний. Будто я не хочу поцеловать его снова. Будто он не хочет ответить на поцелуй. Всё также неуверенно и испуганно, неловко и неумело коснуться моих губ своими, тёплыми и нежными. Лололошка смотрит на меня всё тем же горящим взглядом, залезая на кровать окончательно и садясь напротив. Неуверенно поджимает губы и скользит пальцем по простыне, как маленький ребёнок, совершенно ничего не понимающий и такой испуганный. Милый до ужаса, скованный и неловкий, но милый. — Так… мы же друзья, верно? — Я киваю в ответ на его, сказанный скорее, чтобы разбавить тишину, вопрос. — И мы… никому не скажем, так? — Только ты и я? — Едва слышно спрашиваю в ответ я, придвинувшись ближе. Застыв в паре сантиметров от чужих губ. — Раньше, сейчас и потом. Ло поддаётся вперёд и целует меня. А я, кажется, взрываюсь внутри, таю и расслабляюсь, позволяя себе ответить на поцелуй. Неправильный и совсем неумелый, такой мерзкий для всех и долгожданный для нас. И плевать, что завтра я возненавижу себя ещё сильнее. Сегодня я хочу быть неправильными. Неправильными вместе. Раньше, сейчас и потом.