Холодное лето

Старая квартирка, обделанная мишурой, гирляндами, странноватыми плакатами и былыми фотографиями. В ней сегодня особенно многолюдно, шумно, до такой степени, что соседи норовят вызвать полицию. В своих запредельных фантазиях сидит в самом углу Илья — расслабленный и спокойный. Тянет пиво из бокала, слушая краем уха разговоры старых друзей. Рядом девица, что более походит на утонченную версию Кэйт Мосс в её шестнадцать — кости торчат, словно вот-вот девушка упадёт в обморок. Но Илью устраивает — такая заурядная и, по обыкновению своему, барышная прекрасно дополняет лёгкую и непринуждённую атмосферу его двадцать третьего дня рождения. Крики из соседней комнаты, безудержное веселье и многозначительные взгляды. Илья Коряков любит играть в переглядки, в особенности с Ксюшей, которая так же, как и остальные, разговаривает и вспоминает старые истории. Один взгляд на блондинку и та понимающе кивает, подходя и усаживаясь рядом. — Выбрались из говна, — тычет на бутылку девушка, — За нас пиздатых! Илья принимает вызов, чокаясь. Они видятся от силы раз в полгода, но он с уверенностью бы заявил, что Ксюша — самый близкий и родной человек. Так уж повелось. Такие уж порядки в бетонном гетто — Ксюша обеспечивает непутёвых и слабых, растит своих малолеток и держит весь их район на плаву. Длинные густые волосы волнами распадаются по лицу: в свои двадцать два она однозначно бы сошла за восемнадцатилетку. — Выбрались! Двадцать один, а не на помойке, — подтверждает Коряков, ярко улыбаясь. — Ты сегодня ничем не баловался? — А у тебя есть что предложить? — в шутку выдавливает Илья, а Ксюша тут же бьёт его по руке, заставляя айкнуть, — Конечно, нет. Ты же знаешь. — Ты пытаешься наладить свою жизнь, помню, — блондинка ярко улыбается, оглядывая друга томно. Вздыхает, кратко улыбаясь и задумываясь, — в твои планы входит вечер с этой осиной? Тонкая кисть тычет на девицу, что внимательно слушает другую компанию парней. А Илья усмехается, вытаскивая из пачки сигарету, и оглядывает Ксюшу наискось. — Опять-таки, смотря, что ты можешь предложить. — Могу предложить, как в старые добрые, — мягкая улыбка и почти материнское потрёпывание темных волос, — твой матрас, банка пива и «Щенки». — У меня давно есть кровать. — Тогда, чего мы ждём? Ухмылки и косые взгляды на остальной сброд. Илья лишь подмигивает одному из парней, пока тот тянет лыбу и в воздухе чокается за его праздник. Илья закуривает, вальяжно падая в объятья Ксюши, выдыхает дым под Кровосток с улыбкой и улавливает аромат сладчайших духов. Ничего не меняется. Он уже собирается тушить окурок, подбираясь к чужим ногам крепкими ладонями, но вдруг слышит скрип. Скрип ёбанной входной двери, хоть на этой вписке никого не ждут. Скрип, как когда-то в две тысячи семнадцатом, потому что с тех пор никто так и не починил её. А потом слышит — горький, глубокий и тяжелый парфюм, тут же подскакивая на ноги. От воспоминаний и нахлынувших чувств. Пока неуверенные шаги преодолевают расстояние, Илья Коряков замирает, боясь посмотреть, боясь поднять взгляд и увидеть то, что не отпустило. И музыка будто приглушается, заставляя сердце сжиматься сильнее. Предчувствие Илью никогда не подводит, и этот раз не является исключением. Дверь кухни со скрипом отворяется. Осторожно и невесомо, Денис с мягкой улыбкой заходит, совсем дрожа. Словно и не исчезал. Словно Илью сейчас не перекосит окончательно и словно он не выйдет из себя. Пакет в руках, подарочный и плотный, волосы пепельные, очки на глазах, до неприличия жалкий наряд. Даже Даня из угла, сидя на кухонном гарнитуре, выдаёт ошарашенное: — Охуеть. Ксюша смотрит, пытаясь прийти в себя, как и все остальные, что попросту пооткрывали рты в безмолвных и яростных криках. — Привет, — шёпотом, с таинственной надеждой и жалким сожалением. У Ильи отвисает челюсть. Он пялится и пялится, понимая, что наглядеться не может. Что слёзы подступают вместе с комом в горле, от которого хочется задыхаться. Неимоверно больно, будто вонзают нож в самое сердце, мучая и не давая умереть. — Ты чё тут забыл, мать твою? — так хрипло и сломанно, что у Дениса тот час подкашиваются ноги. Надежды умирают последними, но в их случае никто никогда не надеялся. Денис снова делает шаг, так и держа неловко пакет в руках. — Поздравить тебя пришел, — со страхом, что искрится в голубых глазах. Улавливая остатки духов Ильи и незаметно наслаждаясь, пока посреди кухни на него так и пялятся любопытные пары глаз. — Съёбывай. Ксюша слова сказать не может. Её разговорчивая натура так и наблюдает с поднятыми бровями, сжимая в руке бутылку пива и чертыхаясь себе под нос. А Илье кажется, что прокуренная кухня приобретает неживые оттенки его прошлого, что сгущаются в красках глаз напротив. Чужих и холодных, но жалких до безумия. — Мы можем поговорить? — спокойно, потому что Коломиец ожидал этого. Ожидал всего, кроме такого пристального и убитого взгляда, будто в Илье всё ещё живёт что-то не дохлое. — Поговорить? — истерика, агония, шипение и рёв, — О том, как ты съебался от нас, или о том, как разрушил нашу жизнь? О чём поговорить, Дениска? И парень вздыхает, опуская глаза в пол. Как в старые-добрые. На него пялятся все, пока Илья сжимает с силой столешницу, сквозь зубы цедя: — Нахуя ты пришел? — Извиниться, — честно и прозаично. — Извиняйся. Проси, блять, прощения, тварь ебучая, — Илья плачет. Пялясь на стол, прикрывая веки и воя. Слёзы поодиноко падают, скатываясь по лицу, пока он слышит чужой всхлип. — Мы можем поговорить? Илюш, — разочарованная усмешка. В самом себе. Он на выдохе улыбается, поправляя волосы. А тот изводится до последних сил. Ударяет кулаком по столу, поднимая взгляд. Сквозь сжимающиеся скулы цедит: — Выйдите. Все безоговорочно слушаются. Они, пожалуй, прекрасно знают, что это для Ильи значит. Только лишь Ксюша берёт его осторожно за руку, спрашивая на ухо: — Мне переживать? — Да. И взгляд в никуда. В пустоту и потрёпанные обои. Пока Дениска не смеет шевелится, наблюдая, как его минует толпа. Пока дрожит, разглядывая Илью. — Три года? Три блядских года? — кричит Илья, горько усмехаясь. — Прости. Дениска вздыхает, так и стоя, будто вовсе обнажённый. Будто Илья способен убить его одним взглядом. — А ну-ка, повтори, за что ты извиняешься? А, сладкий? — слёзы, застывшие в глазах. А в радужках зеленых глаз мрак, способный удушить и не оставить следов. — За всё. Я, блять, за всё перед тобой извиняюсь, — Денис не выдерживает, начиная крупно плакать. Роняет безбожный пакет, не в силах даже сжать кулаки. — И зачем ты пришел сюда? Сейчас? Зачем ты пришел сюда, блять, сейчас? — крик перебивается звоном летящей вниз пепельницы. Коряков крупно дрожит, разгибаясь полностью и шипя, словно гиена. Денис всхлипывает, заглядывая в глаза. Он видит остаток печали и грубость — не ту, что раньше. Видит сожаление и море пролитых слёз. — Просто хотел отдать это, наконец, — указывая на пакет, он усмехается. Жмётся к стене, слыша тихие капошения за хлипкой дверью, — сказать, что не хотел. Я не хотел, чтобы всё так вышло! — Еблан! — это всё, на что Ильи хватает. Не неистовый крик и не кулаки. Лишь громкое молчание вперемешку со слезами, когда он смотрит на всё такое же красивое лицо, скалясь, — Скажи только, — и Коряков шмыгает носом, утирая слабость рукавом, — как там, а? Как тебе там живётся? — Так же, как и здесь, Илюш, — Коломиец со злости повышает голос. — Ты об этом хочешь поговорить? — Уже не о чем говорить. Просто хотел избавиться, блять, от этого. — От чего?! — он подходит ближе, угрожающе приближаясь. Илью с ума духи эти клятые сводят. Всё те же, что и три года назад. — От этого чувства. Думаешь, мне легко живётся? — Тебе? О! Тебе очень легко живётся! Зная, что ты предал нас! Что ты, блять, оставил Ксюшу! Что ты предал Руслана, который попал в тюрягу, меня! Ты всех нас предал, Дениска, — он бегает грозно взглядом по чужому лицу. Выискивает каплю совести, повинования и страха. Ищет и находит, но этого недостаточно. Недостаточно, потому что Илье приходится продолжить: — И это всё равно цветочки по сравнению с тем, что ты сделал с ним! Денис пятится назад, не имея, по большей мере, никаких путей отступления. Пока Илья не может остановиться, выпаливая: — Плевать на меня, плевать на них! Мы всегда знали, что ты продажный еблан. Что ты, блять, сделал с ним, а? Что ты сделал? Ты головой своей понимаешь? — Я всё понимаю, Илья. Я понимаю, что я сделал, понятно? И не нужно притворяться, будто в этом нет твоей вины! Илье сносит крышу слишком уж быстро. От слов о вине, в которой он варится много лет, от наглости и ненависти. От всего сразу. Он запаляется, норовясь ударить. Пока не осекается, тут же убирая руку. Потому что не может и признает, что такая же последняя мразь. Они были обречены на провал. Были обречены и провалились с треском, когда поверили, что в трущобах рождаются здоровые дети. Когда истратили силы на любовь, не оставляя ресурса для храбрости. — Сука, только попробуй сказать, — не договаривает, захлёбываясь истерикой. И смотрит-высматривает эмоции, запоминая, — Мы вытащили тебя. Я и Ксюша. Даня, Руслан. Мы все. Если бы не мы, тебя бы не было тут сейчас. — Вспомни, кто сделал меня таким. И Илье приходится вспомнить, кто заставил ангела стать дьяволом. Приходится вспомнить, как началась главная в жизни побочка, когда он впервые вынюхал больше обычного. Ему придётся вспомнить, с чего всё началось и почему они были обречены на провал.