Это чувство

Солнце над школьным стадионом сияло ослепительно ярко. Взгляд Бруно, конечно, был прикован лишь к одному человеку. Он не отвлекался на галдящих болельщиков, заполонивших трибуны, на это жаркое полуденное солнце, на свежий бриз или колыхающиеся кроны деревьев. Но неожиданно все затихли, почуяв решающий момент, и Бруно тоже затаил дыхание. Ещё никогда такая глупая, такая простая вещь — обычный футбольный мяч, который стремительной чёрно-белой точкой пролетел и врезался в сетку ворот — не вызывала в нём такую бурю эмоций. В порыве восторга он подскочил, трибуны тоже возбуждённо всколыхнулись, но пока остальные кричали «ГОЛ!» и «УРА!», у него невольно вырвалось: — Леоне! Это была победа, это была их победа, футбольная команда на поле ликовала, кто-то громко свистел, и Бруно ощущал себя причастным, ведь они с Леоне… Леоне на него не смотрел. За весь матч даже не поднял взгляд, был слишком сосредоточен на игре, а сейчас его поздравляли ребята из команды — обнимали, хлопали по плечам — ещё бы, ведь именно Леоне забил последний и решающий мяч. Бруно тоже хотелось оказаться внизу, с ними всеми, но ему пришлось ещё долгих минут пятнадцать протискиваться сквозь толпу (слишком долго, хотя он и торопился!). Взгляды, которые он время от времени бросал на стадион, оказались бесполезны. Может, Леоне просто не заметил, может, не смог подождать, и поэтому ушёл вместе с командой — кажется, переодеваться. Уже тогда, посреди всеобщего ликования, у Бруно появилось странное чувство. Они ведь договаривались встретиться сразу после, а теперь он понятия не имел, как найти Леоне. Он ушёл, не сказав ни слова — но это нормально, повторял про себя Буччеллати, это нормально, это простое недопонимание. Такая ерунда не должна заставлять его чувствовать себя одиноким, верно? Да и какое к чёрту одиночество, вот же — вокруг приятели и одноклассники, и даже папа с Лаурой на этот матч сподобились приехать. Надо бы их найти, к слову. Тогда, может, Бруно чувствовал не одиночество? Просто что-то на самом краю сознания заставляло его нервничать, жглось и чесалось, будто ожог от медузы. А перед глазами стоял момент — как Леоне и Маттео громко смеялись и обнимались, сразу после финального гола.

***

— Бруно, нет, ну ты видел!.. Кстати, щас мы дождёмся ребят и пойдём праздновать! Передашь моей маме и мистеру Буччеллати… ну, ты лучше знаешь, что им сказать. Круто, что пришли на игру и всё такое… я вернусь к вечеру, а они пусть не ждут и едут без меня. Леоне, что ему вообще не свойственно, радостно-возбудённо болтал, вертя в руках сумку с формой. И хотя Бруно тоже искренне за него радовался, всё же совсем немного хотелось — отобрать у него эту тупую сумку и настучать по голове. Слегка. Просто так, потому что… бесит. — Они поедут домой сейчас, — он сдержанно ответил, — а мы ведь собирались с тобой… Он поджал губы и недоговорил — напоминать о планах, о которых Леоне, по идее, и сам должен прекрасно помнить, казалось дурным тоном. — А, прости, не получится сегодня, — он беззаботно пожал плечами, — меня позвал Маттео — я ещё не знаю, кажется, мы идём в кафе сидеть, но это тусовка только для парней из команды, так что… — Да ничего, я понимаю. Бруно понимал, правда, но лишь разумом. Свои чувства он не мог держать под контролем, и они диктовали ему — злость и обиду. Хотя злится на Леоне он не собирался — это неправильно, верно? Ведь все всё прекрасно понимают. Да чёрт подери. Вскоре в курилке у кустов, где они все и собирались, показались знакомые лица. Бруно тоже успел перезнакомиться с ними со всеми, но Леоне со своими сокомандниками явно — подружился. Они перекидывались каким-то шутками, понятными им одним, и Маттео швырнул Леоне потрёпанный «трофейный» мяч, а вся компания засвистела и захлопала в ладони, и тогда Бруно… сделал шаг назад. На душе было мерзко. Он здесь лишний — вот что это за чувство. Не прощаясь, он развернулся и зашагал прочь. Вроде, папа припарковался у магазина, и они с Лаурой наверняка уже сидели в машине, ждали его возвращения. Хотя вообще-то и Леоне должен был поехать домой вместе с ними, но у него, очевидно, другие планы. Это нормально. Это ненормально, что Бруно это злит? Ну класс, теперь он и на себя тоже злился. Идиот.

***

Вечером Бруно ушёл, никому не сказав, куда — как будто папа и Лаура тоже были виноваты в том, что он чувствовал себя паршиво. Вечером с моря дул холодный бриз, тени становились всё длиннее и холоднее, солнце скрылось в море, а Буччеллати забрёл туда, куда даже в детстве не заходил — эти скалы были ему незнакомы, но и привычного исследовательского энтузиазма не вызывали. Хотелось отвлечься, но почему-то всё равно все мысли были только — о Леоне. Хотя… нет, пожалуй, не только о нём. Бруно вспоминал все те моменты, когда видел Леоне и Маттео — как они шутили, как возвращались с тренировок, как обсуждали общих знакомых и даже строили планы на будущее. Маттео собирался после школы пойти в полицейскую академию. И Бруно знал, что Леоне с детства тоже мечтал стать полицейским, как его дедушка, просто до сих пор не мог решиться — но теперь мечта не казалась такой уж несбыточной. И всегда Бруно реагировал нормально на все эти моменты, но лишь по отдельности, а когда моменты складывались в цельную картинку, ему становилось не по себе. Если так подумать, у Леоне и Маттео гораздо больше общих интересов и увлечений. Насколько знал Бруно, они просто друзья… ну, или лучшие друзья. Наверное. Но это нормально, это здорово, это прекрасно — проводить кучу времени с друзьями, особенно для Леоне, у которого раньше были проблемы в школе. Разве Бруно не может просто порадоваться за него? «Нет, — подсказывала злость и обида, всё ещё кипящая внутри, — не может». Буччеллати, словно неразумный ребёнок, яростно пнул валявшийся на самом краю валун, рискуя отбить себе пальцы на ноге. Но своего он добился: валун покачнулся и со скрежетом рухнул вниз, цепляясь по пути за выступы на скале. К сожалению, скоро грохот затих, и Бруно так и не услышал всплеска от падения в воду — шум волн заглушал все прочие звуки. Солнце село, небо у горизонта окрасилось красным, а прямо над головой — сине-зелёным, но, к сожалению, ненадолго. Скоро наступит ночь. — Ну ёлки, блять, палки. Бруно почти не испугался, но как-то невесело удивился. Он весь день, весь вечер не просто хотел, он жаждал, он мечтал, чтобы Леоне к нему пришёл, но сейчас просто чувствовал себя… глупо. И стыдно. Он ведь действительно вёл себя как обиженный ребёнок. — Эй, Буччеллати, ты оглох? Спускайся давай, я туда к тебе ни за что не полезу! — Да иди ты, Аббаккио. Не хочешь — не лезь. Обиженный тон сам собой просочился наружу, а Бруно демонстративно сел, свесив ноги вниз. Ветер вдруг подул сильнее, бросая в лицо солёную водяную пыль, но он и не подумал зажмуриться. — Если мы ёбнемся отсюда, разобьёмся о скалы, утонем и умрём — это будет полностью твоя вина. Голос Леоне раздался ближе, а вскоре Бруно почувствовал его ладонь на своём плече… и не обернулся. Демонстративнее некуда, чтобы и до него наконец дошло. — Бруно? Ау? — … — Эй, что-то случилось? Бруно вздохнул. — Случилось. Всё, отстань, мне надо побыть одному. Иди отсюда. Это не было правдой, и в кои то веке Леоне, кажется, это понял. — Серьёзно? — он сел и осторожно прислонился плечом к Бруно. — Вообще, меня мама отправила тебя позвать к ужину, и я целый час искал эту ебаную скалу, так что… если что-то случилось — рассказывай. Но Бруно ничего не ответил, потому что и сам для себя объяснить не мог, почему он чувствует то, что чувствует. Хотя на ум пришло много других, настоящих и выдуманных придирок, которые он мог бы озвучить Леоне. Возмущение так и кипело внутри, но стоило Бруно открыть рот… и он не смог ничего сказать, просто почувствовал себя полным неудачником. — Я идиот. Теперь была очередь Леоне многозначительно молчать. — Мне кажется, я просто не подхожу для отношений. Я всё делаю неправильно. Может, я просто неправильный, и я вообще не способен нормально с кем-то встречаться, и нормально кого-то любить… — Внезапно. «Ой, да иди ты нахуй, Аббаккио» — захотелось сказать Бруно, и остановило его только нежелание материться. Перед глазами всё ещё мельтешили волны и серые скалы, и больше ничего. — Нет, правда, с чего ты взял? — … — Ладно, я не хочу угадывать. — Тебя никто и не просит. — Ты ревнуешь, что ли? — НЕТ! — Бруно выкрикнул прежде, чем успел подумать. И стремительно развернулся, не вполне осознавая свои действия… но прежде, чем что-нибудь случилось, Леоне перехватил обе его руки. — Не толкай меня, — он произнёс тихо и с ноткой иронии. Но самое главное — они наконец встретились взглядами, и Бруно стало не по себе. Как будто говорить было проще, пока он не видел его лица, не вглядывался в закатный цвет глаз, не следил заворожено, как на ветру колыхается отросшие белые волосы, осветлённые до такой степени, что казались невесомыми. Чем сильнее Бруно чувствовал любовь, тем паршивее он себя чувствовал — так и работает вина. Вина за ревность. Ведь если любишь кого-то по-настоящему, ты должен принимать своего любимого таким, какой он есть, и ты не должен ревновать. Верно? — Бруно, — Леоне медленно и устало вздохнул, — давай слезем отсюда, а? Снова захотелось его толкнуть. — Ладно. Когда они поднялись на ноги и сделали буквально пару шагов вниз, Леоне неожиданно перехватил его руку: — Знаешь что? Когда что-то случалось, и мои родители ссорились, они начинали друг на друга орать. Они вечно срались на пустом месте, выясняли отношения, дрались… и, короче. Я не хочу на тебя злиться. Не хочу, чтобы у нас было так, как у них. — Я на тебя не злюсь. — Я знаю. — Хорошо… Мои родители никогда не ругались, они просто молчали. О любых проблемах. И вечно лгали друг другу. Я тоже не хочу злиться… и не хочу тебе лгать. Пусть будет как угодно, но только не так. — Ну вот и чудесно. И Леоне, который стоял на скале чуть выше, вдруг наклонился — скорее «клюнул», чем действительно поцеловал Бруно куда-то около виска. Он развернулся и насмешливо фыркнул: — Серьёзно, Аббаккио? Дотянулся, и они поцеловались нормально, глубоко и жадно, ведь на самом деле успели за день соскучиться. Бруно вдруг почувствовал себя гораздо спокойнее, и ревность, которая жглась в уголке сознания, наконец слегка отпустила. В этом тёплом поцелуе, в прикосновениях Леоне, он чувствовал, что тоже нужен ему. — Давай поговорим, — Леоне негромко попросил, не вполне отстраняясь, но достаточно, чтобы они могли заглянуть друг другу в глаза, — знаешь, это как когда герои фильма весь сюжет не могут просто собраться и нормально поговорить, и всю любовную ветку запарывают из-за этого. Всю эту ерунду в качестве примирения мог сказать только Аббаккио, и Бруно обожал его за это. Они снова поцеловались, потом Леоне покачнулся и чуть не упал, и поэтому пришлось наконец уйти с дурацкой скалы, но по пути домой, в темноте, они держались за руки и тихо разговаривали.

***

— …и вообще, нахуй это «нормально» и «ненормально». Знаешь, а я ведь тоже ревную тебя к каждому столбу. — Правда? — И к кустам, и к деревьям, и к каждому ебаному крабу. — …почему краб ебаный? — Это всё, о чём ты хочешь спросить?