Пожалуйста, вернись ко мне

      Мо Жань наполняет хрустальный бокал красным полусладким вином, сидя в одиночестве в слабоосвещённой кухне.       Раньше было два бокала. И человек тоже было двое.       Через окно всматриваясь в мглу этой ночи, она пыталась вспомнить, в какой момент своей жизни всё испортила. Когда в старшей школе решила забросить образование? Когда вместо университета, куда её каким-то чудом запихнул дядя, ходила по барам и клубам, цепляясь за каждую юбку? Когда начала тонуть во всякого рода зависимостях? Или когда не смогла дать ей то, чего она заслуживает?       Оглядываясь назад, Мо Жань не понимает, на что потратила несколько лет своей жизни. Она постоянно искала что-то, гналась за ощущениями, стремилась к удовольствию, но стоило ли это того?       Но что Вэйюй знала наверняка, так это то, что встреча с ней определенно многое поменяло для них обеих. Такое глупое знакомство, однако оно открыло новую ветвь в жизни Мо Жань; она познала весну, впервые за много лет распустившиеся почки, болезненно зашкаливающий пульс и что-то нежное и светлое среди грязи в своём сердце.       Всё началось с того, что они случайно столкнулись в волнующейся и спешащей толпе. Она в тот день только быстро извинилась и ускользнула куда-то, теряясь в пёстрых футболках и детском смехе, а Мо Жань замерла и ещё несколько секунд не могла опомниться. Неужели ей почудился ангел? У незнакомки были острые черты греческой богини, белые одежды и грация кошки, но абсолютно ледяной взгляд. В попытках собрать себя по кусочкам после такого удара, Мо Жань, придя в себя, тут же нырнула в толпу вслед за прекрасной небожительницей. Да как же она может упустить такое чудо!       – Дорогая, постой! Золотце! – крикнула девушка, в панике догоняя незнакомку. Та будто нарочно не оборачивалась и, кажется, в целом не обращала внимание на происходящее вокруг, смотря затуманенным взглядом куда-то вперёд.       Мо Вэйюй смогла затормозить её лишь переградив путь собою, чуть ли не спровоцировав второе столкновение.       – Золотце, встреча с тобой озарила мой день, – сказала она, подарив женщине свою самую обольстительную улыбку.       Однако «богиню» это, видимо, не удивило. Она лишь нахмурилась и окинула Мо Жань беглым взглядом.       – Вам что-то нужно? – строго спросила она, надеясь отсечь ненужные вопросы и хлопоты. Но она просто не знает всей решимости Мо Жань!       – Ох, только твой номер, – она подмигнула. – Ты украла моё сердце, так что взамен должна дать свой номерок!       В тот раз Вэйюй никак не отлипала от этой женщины: сопроводила её вплоть до места работы (которым оказался её университет, вот ведь удача!), проболтала почти всё о себе и даже смогла выудить имя – Чу Ваньнин! Она была разгневана варварским поведением Мо Жань (и почти влепила ей затрещину), что и почувствовал бы любой другой адекватный человек в подобной ситуации. Но ей любые замечания и упрёки были безразличны – с бесстыдством Вэйюй ещё нужно уметь побороться.       Вспоминая этот апрельский день, сейчас она может только тихо посмеяться в пустоту. Не один год прошёл, но она так и не пожалела, что проявила такую настойчивость. Если бы не Ваньнин, Мо Жань не сидела бы сейчас здесь. Так и погубила бы свою юность на пустые утехи, а может и вовсе лежала на два метра под землёй. Однако учитывая то, где она сейчас... Может, это было бы неплохой милостыней.       Поднявшись с высокого стула из-за кухонной столешницы, она берёт с собой бокал вина и принимается бродить по квартире. Обходит каждую комнату кругами, ищет что-то живое среди ненужных серых предметов. Вместо карих глаз находит только пустые вазы, пустые ящики, и так хочется разозлиться, закричать и что-нибудь сделать... Но вместо этого она только шумно выдыхает, чувствуя боляющую дыру в груди. Да и Мо Жань, вроде бы, отпустила этот пепел чувств и встала на путь исправления.       Какой бред.       Бегая взглядом по пыльным полкам, она пытается зацепиться за что-то, что-то обнаружить, утешить свою боль. Находит скромную коллекцию книг Хокинга, в которых до сих пор сохранились цветные закладки, и дрожащими пальцами перелистывает страницы, помутневшими глазами пытаясь вычитать что-нибудь, что Ваньнин ей рассказывала, а она никогда не слушала.       Чу Ваньнин упрямо пыталась вернуть её к учёбе и часто отчитывала, но Мо Жань только смеялась и затыкала её грубыми поцелуями; Чу Ваньнин могла часами рассказывать о науке, но Мо Жань лишь закатывала глаза и просила прекращать говорить всякую бессмыслицу, ведь они могут заняться куда более интересными вещами.       Сейчас она ненавидит себя за это и готова пожертвовать всем, чтобы Ваньнин вновь посмотрела на неё так открыто, готовая болтать о своих интересах.       Потом она находит потрёпанный гербарий с аккуратными заметками. Мо Вэйюй до сих пор помнит, как осенью они впервые за долгое время выбрались в парк. Ваньнин тогда с неподдельным интересом искала среди опавших листьев красивые узоры, а она неспеша шла сзади и любовалась ею. Когда Мо Жань предложила сорвать несколько особенно красивых листьев с деревьев, она ей строго отказала:       – Они должны опасть сами, нельзя вмешиваться.       Она была до глубины души удивлена тем, что Чу Ваньнин, эта ледяная женщина, жалела деревья и не хотела срывать даже высохшие листочки.       У них редко бывали такие спокойные моменты. Мо Жань раз за разом вонзала в Ваньнин свой острый клинок, целясь наугад, а попадала прямо в душу. В пьяном угаре она возвращалась домой, до синяков сжимала её бёдра и вгрызалась в губы, а после доводила до отчаянных мольб всю ночь напролет. Для Вэйюй это было очередной погоней за удовольствием, как она думала. А на самом деле это было для неё единственным смыслом, единственным, за что ещё стоит держаться.       А Ваньнин... А что – Ваньнин? Чем это было для неё? Почему она оставалась с Мо Жань и терпела всё её мерзкие выходки? Впрочем, ответ ничего не изменит. В конце концов, даже Чу Ваньнин оставила её, что и ожидаемо. Мо Жань это заслужила.       Далее она обнаружила небольшой набор простых карандашей. Чу Ваньнин не испытывала яркого влечения к рисованию, скорее пыталась таким образом отвлечься и чем-то занять руки, когда работы совсем не оставалось. Она часто зарисовывала повседневные вещи и моменты, которые казались ей красивыми. Её линии всегда были ровными, чёткими и аккуратными – совершенство.       Птицы, цветы, скульптуры, закаты, однажды даже саму Мо Жань нарисовала, пока та спала. Ваньнин самыми нежными штрихами в точности переносила черты любимой на бумагу, стараясь запечатлеть этот мирный момент скорее в своей памяти, нежели в блокноте.       Обнаружив этот набросок, Вэйюй лишь весело присвистнула и предложила так же запечатлеть момент их страсти перед зеркалом.       В слезах бережно перебирая дурацкие карандаши, сейчас она почувствовала ещё большее желание выбить всю дурь из головы той Мо Вэйюй, чтобы наконец начала ценить то, чего сейчас у Мо Жань не осталось.       Чу Ваньнин ушла от неё, но в их когда-то общей квартире остались эти несчастные крупицы её образа. Пытаясь ухватиться хоть за какие-то обрывки воспоминаний, Мо Жань из раза в раз натыкалась на жалкие остатки их жизни.       Роняя горькие слёзы в вино, она пыталась словить падающие осколки своего сердца, осознавая, что её жизнь не выдержит этого крушения.       В один день Чу Ваньнин не выдержала. Неподвижно, словно статуя, вытерпев очередной поцелуй с противным вкусом алкоголя и сигарет после очередного возвращения Мо Жань посреди ночи, она тихо прошептала:       – Я ухожу, Мо Жань.       А затем разорвала их сцепленные руки, встала, собрала одежду и самые важные вещи и, хлопнув дверью, бросила эту квартиру и возлюбленную, отныне обречённых на вечное одиночество.       Девушка, ничего не понимая, с затуманенным взглядом наблюдала за всем происходящим, чтобы спустя долгие минуты фыркнуть и рассмеяться в потолок. Уходит она, как же! Конечно, она ж перебесится и завтра сама вернётся.       Конечно.       Конечно, нет.       Мо Жань раз за разом вонзала в Ваньнин свой острый клинок, а та не убила – всего лишь одним выстрелом прокляла на вечные страдания в холодном аду.       Теперь их случайные встречи в университете, из которого её опять-таки неизвестным чудом не отчислили и который она наконец начала посещать, хотя должна уже заканчивать, кажутся и благословением, и наказанием. Стоя по разные стороны коридора, они долгие секунду всматриваются друг в друга, чтобы спустя мгновение снова разойтись по своим делам. И вырезают на сердцах обречения на одиночество. А душу Мо Жань пронзает особенно сильно, когда замечает на белоснежной шее то красное ожерелье, что когда-то подарила.       Срываются они одновременно, и срываются сильно: без слов, взглядами, а заканчивается всё в постели Мо Жань.       А потом ещё раз. И ещё. И снова. Теперь у них осталось только это. Только ночи, только секс, обязательно без слов, без чувств.       И на рассвете Вэйюй не спит – всматривается в такое родное, но одновременно с тем чужое лицо. Потому что рано утром Ваньнин уйдет, опять оставит её, а свои вещи, частички себя, так и оставит в этой квартире. У неё больше нет права на утренние поцелуи. У Мо Жань теперь нет права расцеловать в темноте плечи, ласкать бёдра, зарыться носом в копну чёрных волос, ведь у них есть негласные правила: чувства под запретом.       Чу Ваньнин – её страсть, её смысл, её родинка на сердце, её тёплый май среди сурового января, её весна. Её любовь. Теперь она больше не принадлежит Мо Вэйюй, теперь она лишь своя, непостижимо далёкая. Поэтому только и остаётся тихо ронять слёзы, глотая всхлипы, и шептать, надеясь, что услышат лишь лучи восходящего солнца:       – В аду так холодно без тебя, Ваньнин. Пожалуйста, вернись ко мне.