магия внутри нас

      Сатору никогда не нюхал запястья Сугуру, но он знает: они пахнут осенью. Горькой, свежей, пронзительно грустной осенью. Немного дождём. Немного сырой землёй. Немного листьями с деревьев. Немного ветром. Немного жжёной сигаретой. Немного кладбищем.       Сугуру — это осень. Очень глубокая осень. Очень холодная осень, но ещё не зима.       Сатору любит Сугуру. Его волосы цвета обсидиана, его глаза цвета гиацинтовых предгрозовых полей, его белокипенную кожу, его горящие багрянцем разбитые, припухшие от сигарет и коньяка губы. Его невыносимо сложный характер. Его парфюм. Его вишнёвую жвачку. Его дрянную привычку пить черри бренди на пустой желудок. Его не менее дрянную привычку пихать его во сне. Его странную способность быть везде и сразу — (так наяву, так и в мыслях).       Сколопендры перехватывающего дыхание восторга разбегаются по всему телу вплоть до кончиков пальцев, когда его ладонь — горячая, сухая, мозолистая, широкая, — перехватывает руку Годжо и тянет вверх, к губам. Они у него палючие, разящие кожу до метафорических ожогов — пульсирующих, ноющих, кипящих, саднящих, пузырящихся. Но боль эта приятная, желанная, нужная (необходимая практически как воздух).       Гето любит целовать его руки. В этом жесте сквозит трогательная уязвимость и искренне желание (молча) угодить. Неторопливо, но всё равно пытаясь как можно быстрее обвести каждый сантиметр его кожи, соскрести всю прелесть его юности, приласкать обманчивой нежностью в попытке получить желаемое. Каждый выпирающий сустав, косточка, пластинки ногтей, покрытые стойким чёрным лаком, холодные кончики пальцев, ямочка во внутренней стороне ладони — Сугуру не пропускает ничего (абсолютное ничего); даже хрупкую кость на не менее хрупком запястье он целует, клеймит, оставляет свой особенный след.       Сатору умирает от этого. Сатору умирает и вновь воскресает, чтобы вновь умереть. И так бесконечно, как сансара. Разрывать их круг Годжо не посмеет, не будет (не сможет).       Он умирает молча, воскресает молча, целует Сугуру тоже молча. Ни звука, ни слова, ни писка. Тихие выдохи, скользящие облачками тепла по коже, мягкое чавканье и сдавленный скулёж. Тишина — их покрывало.       Гето предпочитает больше молчать, чем говорить. Сложно выбить из него хотя бы одно слово. Сложно услышать от него реплику, длиннее чем десять слов. И даже их он растягивает, говорит неторопливо, тягуче, словно заторможено, еле ворочая языком. На собеседника даже не смотрит — всё время в себя, словно силком выуживает из нутра нужные в той или иной ситуации слова. Его голос шипящий, тихий, словно у змеи, но не ядовитый. (Безразличный). Даже когда ночью, когда все страхи обнажаются, а из тёмных углов вылезают клубящиеся угольной гарью монстры, Гето говорит именно так. Неторопливо, жгуче, каждый раз пуская по коже Годжо колкий зуд.       — Слушайся меня, — велит он, касаясь губами торчащего позвонка, щекотит своей безоговорочной властью переворошëнное нутро брата, утверждая в который раз...       Свою. Безоговорочную. Власть. Над. Ним.       Годжо выгибается в спине до глухой ломоты — (слушается).       Гето ласкает его всегда неторопливо, смакуя каждый момент. Словно у них вечность в запасе. Словно у них ещё тысяча лет сверху вечности. Словно ничего ужасного в такие моменты не происходит. Словно это не Сатору разбивается на мелкие осколки, как только горячий язык касается налитой кровью головки, — (умирает), — и вновь собирается воедино, склеенный знойным поцелуем в середину живота, — (воскресает).       Проводит длинно по всему стволу, размазывая обильно выделившуюся слюну. Кольцует сухими пальцами у лобка, сжимает, дразнящим движением проводит вверх, снова опускает подвижную кожу. Ласкает самую нежность возбуждения, обводит венки кончиком языка, губами обхватывает головку.       Убивает Годжо — когда коротко выдыхает и останавливается. Не трогает языком, лишь ладонь неторопливо скользит ребром по бедру, соскальзывает на изнанку и придавливает мошонку, шов которой позже щекотит кончиком указательного пальца.       Оживляет, когда влажными губами оставляет на его щеках (зефирные) поцелуи — словно ребёнка своего целует.       Гето всегда ласкает сам; Гето всегда ласкает Сатору сам и никогда не позволяет касаться себя. Ни выбившейся из-за уха прядки волос, ни лица, ни губ, ни даже просто кожи в случайном месте. Гето тошнит от касаний других людей — даже от случайного прикосновения Годжо он отшатывается со смешанной гримасой брезгливости, ярости и бесконечного удивления. Скребëт место соприкосновения коротко стриженными ногтями и потóм долго мылит его в ванной. В такие моменты Годжо снова умирает и скребет грудь в области истекающего кровью сердца, пока Гето продолжает скрести свою нежную и белую (как у мертвеца) кожу.       Но каждый он раз не говорит и слова.       Это пугает Годжо также, как если бы Гето неожиданно начал биться головой об стену. Если бы вдруг на его плечах начали расти алые розы. Если бы вдруг он широко улыбнулся. Если бы вдруг он назвал Сатору своим именем.       Тот словно затëсан вне времени и пространства — делает (и живёт) так, что (и как) хочется ему самому. Годжо это принимает, признаёт, понимает. Молча, не спрашивая у Гето ничего, что могло бы расставить между ними капканы недоверия. Сегодня он едет в Ëкогаму, завтра — в Нагою, послезавтра оказывается на соседнем острове. Он то чирикает длинные письма, то пытается печатать что-то на ноутбуке, то просто смотрит в стенку целых два часа и ни одним движением не выдаёт своего внутреннего состояния. Оно хреновое, Годжо знает, но на каждый его осторожный вопрос Гето натужно улыбается и шелестит:       — Всё в порядке.       Сатору не понимает, почему Сугуру так неумело лжёт. Спрашивает, но из раза в раз тот ему отвечает коротко:       — Ты мне не поможешь.       Это делает больно практически на физическом уровне. Забившаяся в лёгкие ватой (и стеклом, битым, бутылочным, безбожно острым) боль обращается удавкой и беспощадно рвёт мягкие ткани. Их хлопья забиваются в глотку, душат; в нём словно клокочет кровь, гной и морская соль невысказанных слов.       Сатору чувствует себя безбожно беспомощным. Настолько беспомощным, что порой он выпаливает Гето всё в лицо — и получает лишь поспешно налепленную улыбку и тихое:       — Хватит преувеличивать. Всё в порядке.       Не в порядке. Но поцелуй, который Сугуру тут же оставляет на его губах, совсем немного, но успокаивает трепещущее в груди сердце.       Иллюзии вьются вокруг серебряной ниточкой, будто бы обвязывает его за запястья, заставляя поддаваться (из раза в раз).       Сатору поддаётся, перехватывая чужие обветренные губы. Скользит своим языком по чужому, обводит кромку зубов, упирается в нëбо — они на двоих делят вкус виноградного бренди (из виноградной кожуры), горечи невысказанного и запретной, практически аморальной любви.       Пальцы путаются в чужих волосах, которые острым терновником проезжаются по сухожилиям, царапают до онемения.       Но Сатору любит, любит, любит эту боль, он в ней нуждается (как в воздухе) как наркоман в новой порции психотропных препаратов. Он в ней теряется и одновременно находит самого себя, он в ней уповает, умирает, воскресает, живёт и плавает.       Он ни о чëм не жалеет. Ни о чëм.       Высокое небо, испещренное серпами облаков, густо кровит рассветом из перерезанного горла. Жидкие тени плывут по бледной коже Гето — он курит на балконе, упершись локтями прямо на перила. Его красота прокатывается по Сатору обжигающим кипятком, будоражит сознание и мутит сердце, гулко стучащееся в кости и плоть, которая мешает ему выпрыгнуть.       Губы Сугуру, покрытые россыпью засохшей кожицы, обхватывают фильтр, мнут его ровно десять секунд. Потом грудная клетка немного впадает — он делает затяг. Глубокий. Длинный. Отчаянный. Впитывает в себя никотин и прочую дрянь, которая успокаивает дребезжащие струны спокойствия и тревоги, приводит ненадолго расшалившиеся нервные клетки в строй, помогает ему засыпать после получасовой страсти по ночам.       Гето всегда курит после секса — небрежно прикрыв член и бёдра тонким одеялом, он садится на край кровати и начинает медленно курить, смахивая пепел прямо на ковёр. Сатору в эти моменты обычно лежит под открытой форточкой, омываемый лёгкой, словно жидкой шторой, которая постоянно колеблется в воздухе, и с ленцой разглядывает Сугуру. С улицы всегда веет прохладой — сладкой, невероятно желанной, остужающей возбуждëнную кожу. Сизый дым не успевает задержаться в комнате; он тоненькими змейками утекает в форточку, но перед этим прощально вьётся вокруг Годжо мелкими перьями — и уже после навсегда исчезает во мраке звёздного неба и рассеянного света фонарей.       По утрам Гето курит редко. А если и курит, то только на балконе — и превращает эту сцену в настоящее искусство. Сатору захлёбывается в восторге; этот образ отпечатывается на изнанке век, вкореняется в вымостки его сознания, выпаливается на изнанке век карминово-красным маревом, впечатывается в кожу третьим слоем, отзывается в сердце тягучим ощущением восторга и любви.       Гето действительно прекрасен. Настолько, что иногда смотреть на него становится физически невозможно.       Но Сатору продолжает смотреть — ведь эта боль для него...       (желанна, необходима, как воздух, без неё он не может, не может, не может)...       Капли солнечной крови растекаются по его волосам цвета вороного крыла, стекают на плечи и облизывают голую грудь, силясь втиснуться под кожу третьим доказательством их странной любви.       Сугуру красив в своём отчаянном желании взлететь.       Иногда — даже реже, чем снег по утрам на ресницах, — он просит Годжо:       — Согрей меня.       Потому что ни капли солнечной крови, ни паства церковного свода, ни сигареты со вкусом вишни не перебьют этот вечный холод, который обхватывает его когтистыми лапами и забивается инеем под кожу, кусочками острого льда течёт вперемешку с кровью.       Годжо греет его тогда — поцелуями, которые Гето стоически терпит (он ведь ненавидит прикосновения, но в моменты отчаяния терпит, терпит, терпит со скрипом).       Но в глазах Сугуру навеки застывшая мерзлота, которую не растопит ни любовь Годжо, ни его поцелуи, ни его объятия.       (потому что Гето на самом деле нет, это его блик, это его тень, это его призрак).       Ведь он умер ещё год назад, а Годжо, заточенный вне времени, до сих пор видит его рядом с собой, выкуривая пятую по счëту сигарету.       Сугуру умер глубокой осенью, глубокой ночью, разбившись на байке. Тогда его пальцы были зарыты в землю и...       (его запястья пахли осенью).