Иной голод

      После трех суток ходьбы, сражений, затхлых подвалов с кучей скелетов и снова ходьбы (при поганой погоде) его спутники притихли в столь разобщенной манере, что Астариону казалось, будто он вновь путешествует в одиночестве. Он знал, что держится лучше прочих — холод его не беспокоил, да и молчание тоже — но вот это всеобщее сердитое, на некой грани настроение заставляло кипеть от невысказанного. Если кто-то по натуре своей не способен взять себя в руки, ему не надо заниматься делами, где нужны рассудок и выдержка. А еще не надо лезть к каждому грустному сиротке, вызнавая, нужна ли помощь — заканчивается это обычно вышеупомянутыми подвалами.             Если Лаэзель еще хоть раз на него так покосится, он дезертирует.       Лагерь разбили молча. Каждый справлялся с дождем по-своему — плащи, фокусы заклинаний... Астарион праздно размял пальцы, ощущая покалывание несформированной магии. Его заготовленный фокус был из числа боевых. Одежда промокла насквозь, а теплотой соперничала с температурой его тела.       Первым молчание нарушил Гейл: с другого конца лагеря, сквозь дождь и тишину, донеслись неразличимые обрывки его лекции. Астарион неприязненно глянул в ту сторону и увидел, как волшебник, жестикулируя, вздевает палец к хмурому небу.       Едва они установили палатки, как половина обитателей лагеря исчезла, словно растворившись. Астарион слышал слабый шелест промасленной бумаги в дюжине метров от себя. Слышал шорох дождевых капель. Шедоухарт, едва различимо читающую себе под нос. Глубокий, усталый вздох. Шаги приближающегося Гейла.       Эльфийские уши дрогнули; соскользнула прядь волос.       — И готовить-то не для кого... значит, нет смысла заводиться с обедом, — произнес Гейл подозрительно обыденным тоном, выбрав для начала беседы именно эти слова.       Астарион поднял взгляд. Он устроился на камне с тщательной небрежностью, призванной скрыть желание рухнуть от усталости на месте. Гейл оглядывался в опустевшем сердце лагеря — и Астарион понял, что остался единственным в поле зрения, с кем можно поговорить. Это пробудило нехорошие предчувствия.       — Даже хвороста сейчас без магии не собрать — просушка древесины, что за пустая трата... — повернувшийся к нему Гейл вдруг оборвал себя на середине, и прозвучало это так неожиданно, будто он заметил засаду в кустах у лагеря. Астарион навострил уши. Беззвучно втянул носом воздух... Ничего.       Он с подозрением перевел взгляд на спутника.       Тот выглядел уставшим.       — Да что это я. Ты тоже заслуживаешь отдыха, дорогой Астарион. Прошу прощения.       И Гейл отвернулся.       Астарион наблюдал, как он шагает прочь, сцепив за спиной руки, и зрелище это смотрелось тревожнее, чем лужи крови — капитуляция, побег... вдруг Гейл остановился и обернулся к нему.       — Ты не против влажности и неудобства?       Он задал этот вопрос негромко, словно боясь побеспокоить остальных, так негромко, будто знал с доподлинной близостью, как остер слух его собеседника.       Привычка к флирту попыталась было восстать из гроба усталости... но Астарион спихнул ее обратно. И ответил ровным, без единого намека тоном:       — Я бы так не сказал.       Гейл кивнул и крутанул рукой, махнув куда-то в его сторону, а потом отвернулся и продолжил путь.       Астариону потребовалась пара секунд, чтобы понять, что случилось, и в итоге магию выдала... легкость. Промокшее снаряжение перестало давить на плечи, возвращаясь к привычному, сухому весу. Он машинально провел руками по груди и почувствовал только высохшую ткань.       Гейл уже ушел.       Капли дождя в конце концов поредели, но небо оставалось темным, безо всякой надежды на звезды.       Сосредоточившись, он мог расслышать, как спят в своих палатках Уилл и остальные. Разобрать ритмичный шепот затачиваемого Лаэзель клинка. Глухой гул крови в собственных ушах, становящийся все громче, все настойчивее... голод.       Было, пожалуй, неприятно, что лес немедленно охватил его мокрыми ветками по пояс, вновь пропитывая одежду водой, но голод утишил это недовольство, заставил его отступить. Занял первое место, стал главной потребностью. Зудел. Сочился желанием утолиться. Все потому, что Астарион перестал себя сдерживать, задумался о нем, позволил выступить из тусклой, фоновой ноющей боли... что ж, в том, чтобы поддаться, тоже есть свое удовольствие.       Сегодня он охотился с луком: желание кормиться сплавилось в уродливый конгломерат с неприязнью к новым усилиям. Путешественники не ставили нормальный лагерь уже уйму времени, и поесть было невозможно — вплоть до того, что Астариону пришлось, ускользнув от чужих взглядов, вернуться к павшему в стычке грабителю. Спутники оставили его как есть, решив, что он мертв, но бешеный стук испуганного сердца, доносившийся из проткнутной груди, взывал как зов, как приглашение.       Астарион торопливо упал на колени, и те отозвались болью; дыхание перехватило, и прежде, чем он снова успел вдохнуть, под жаром разомкнутых губ очутилась теплая кожа. Нажим, сопротивление, и наконец поддавшаяся плоть, горячая, горячая кровь, мгновенно хлынувшая в рот... он пил так быстро, что кровь пошла носом, что глотку стиснуло прекрасной, сытой болью. Он не пролил зря ни капли — там оставалось слишком мало, чтобы проливать, грабитель и без того истекал кровью перед тем, как Астарион выпил его досуха.       Воспоминание наполнило рот слюной. Он спустил натяную тетиву.       В этот раз — небольшой кабан. Астарион двинулся к упавшему зверю, шагая все нетерпеливее с каждой секундой, и вскоре уже вытащил кинжал, чтобы обездвижить добычу, не убив ее. Потом быстро перерезал сухожилия на ногах, провел лезвием по шкуре, подцепляя ее, и снял лоскут. Может, он и голоден, но все же далек от того, чтобы прижиматься лицом к вонючему жесткому меху.       Сырое, живое мясо встретило его теплом, как встречает путника домашний очаг. Астарион торопливо переступил порог — от желания вернуться домой сводило зубы.       Хорошо, как всегда — хорошо. Кормиться никогда не плохо — плох, мучителен только голод. Астарион мысленно повторял эти слова, пока пил, ощущая неприятно-знакомый вкус. Он выпил десятки кабанов. Кабаны были получше крыс, пусть кровь у них и имела привкус животных нечистот. Этот был хотя бы здоров. Хотя бы не умер от выстрела. Сегодня хотя бы было, чем кормиться. Хотя бы, хотя бы, хотя бы. Вот поэтому все и хорошо.       Да.       Астарион вернулся в лагерь, обсасывая нижнюю губу — тщательно избавляясь от приметных красных улик.       Кормежка словно оживила его на время — к сожалению, из-за этого он острее чувствовал холод вновь промокшей обуви, брюк и пол рубашки. Тем неожиданнее и приятнее было услышать потрескивание лагерного костра.       За огнем, как он обнаружил, не следили, лагерь по-прежнему выглядел пустым — похоже, путешествие подкосило его спутников всерьез. Астарион помедлил на краю стоянки, разглядывая палатки одну за другой, и, отыскав в конце концов ту, что принадлежала Гейлу, направился прямиком к ней. Идти было недалеко; за это малое время Астарион несколько раз решал было оставить эту затею, отступить к себе, в свое логово, и уютно окопаться там в одиночестве, как сделали все остальные.       В конце концов он остановился у входа и прислушался: спит ли Гейл... а, вот — предательский шорох перевернутой страницы. Он перемялся с ноги на ногу и прочистил горло.       — Астарион? — позвали изнутри. Без, в общем-то, вопросительной интонации, скорее утверждая. Интересно, что его выдало.       — Можно?       — Тебе — конечно, — тепло ответили из палатки. Астарион был уверен, что эту фразу слышал каждый из их спутников. Вздохнув, он скользнул внутрь.       Гейл сел, немедленно переведя взгляд с гостя на предмет в его руках. И, приподняв бровь, поинтересовался:       — Как поужинал?       — Ниже среднего, — ответил Астарион неожиданно для себя и протянул Гейлу кабанью ногу, держа ее за копыто. — Разве не досадно пропускать ужин лишь потому, что остальные решили отказаться? Я чую, что ты голоден.       Гейл кисло на него посмотрел.       — Ужасно грубо и бестактно предполагать, что... впрочем, отрицать трудно — сон бежит от меня по этой самой причине, несмотря на минувшие тяготы пути. — Он встал. — Я собирался было совершить набег на хлебные запасы, но ты, друг мой, спас меня от столь безвкусной судьбы.       Гейл взял ногу. К нему будто на глазах возвращалась жизнь; он вновь брал на себя роль дружелюбной, общительной фигуры, помогавшей разочарованным и едким затворникам держаться воедино. Подходящее описание для повара отряда, подумал вдруг Астарион. Не то чтобы в его прошлой жизни было много опыта, позволяющего делать такие выводы, но в мире живых, среди людей, которым необходимо есть еду, это казалось удивительно верным... Было верным.       Он двинулся вслед за Гейлом, наружу. Что еще оставалось делать.       Волшебник тем временем извлек несколько мисок, небольшую сковородку, маленькие, подписанные мешочки пряностей.       — Как ты это с собой таскаешь, для меня загадка, — Астарион следовал за ним по пятам, пока Гейл расставлял то и другое, создавая импровизированную кухню. — Оно ведь вряд ли ничего не весит.       — У волшебников свои секреты, — отвечал Гейл, ничуть не раздраженный стоянием у себя над душой. — Кроме того, замечу, отсутствие этих мелочей ощущается куда тяжелее, чем их физический вес. Нельзя считать что-то бременем, если видишь его наглядную пользу.       Астарион присел у огня, чуть не поддавшись глупому желанию поднести к нему ладони, почувствовать, как теплеют и легче сгибаются пальцы. Что, прямо у кого-то на глазах? — прошептал противный внутренний голосок.       — Разве польза так уж наглядна? Остальные обходятся меньшим количеством утвари.       — Потому, что путешествуют со мной, — пошутил Гейл, очищая дольки чеснока. Костер освещал его улыбающееся лицо. Астарион убрал руки с глаз долой, убеждая себя, что их совсем не хочется согреть. Гейл всего этого не заметил. Что было, ну. Хорошо. Да.       — С чем бы сравнить мои припасы так, чтобы ты понял их важность? — продолжал тем временем Гейл. — Может, с твоими бесконечными кинжалами... даже и не знаю, что ты еще все время носишь, чего не носят остальные.       — Вот именно, немногое, — осклабился Астарион. — Отродью проще спастись налегке.       Это была старая поговорка, наследие бурной культуры двух последних столетий; и только произнеся слова вслух, Астарион понял, что без контекста их можно понять иначе.       Гейл смотрел на него; слова повисли между ними, как содранная кожа на просушке. Руки волшебника застыли над нетронутым мясом. Астарион выдерживал его взгляд, словно в схватке. Да, заговорить было ошибкой. Он ее не признает. Лучше превратит в состяза...       Гейл не принял вызов.       — Любопытная формулировка, — сказал он, просто продолжив делать то, что делал. — Напомнило мне устойчивое выражение из Нижнего города: "чем ловчее — тем живее"... не заняться ли мне попозже изысканиями, вдруг эти фразы имеют общий источник.       Интересно, подумал Астарион, он со всеми такой обескураживающий, или это сам Астарион слишком привык к своему прежнему, специфическому кругу общения.       — Расскажи потом, что найдешь.       И Гейл глянул на него, вскинув голову, с той стороны костра, с той стороны жизни, из другого мира, и усмехнулся.       — Конечно. Что бы ни нашел.       Астарион кивнул. Он смотрел, как маринуется и оказывается на сквородке мясо; чеснок, картофель, специи. Как Гейл извиняется, что уровень ужина не совсем дотягивает до прежних, словно это Астарион будет сейчас есть.       Он следил за руками Гейла, пока те крошат зелень, перемешивают содержимое котла, тыкают в нарезанное мясо, проверяя готовность. Смотрел, как кусочки под пальцами темнеют и съеживаются, истекая соком. Смотрел на вены на внешней стороне ладони. Воображал не в первый раз, каков Гейл на вкус — хотя, пожалуй, впервые после того, как уже покормился. Не во время приступа голода, ощупывая взглядом шею каждого спутника и прикидывая саму возможность попросить... Нет, сейчас Астарион не сходит с ума от жажды крови. Ему... просто интересно.       Да, просто интересно. Хорошая формулировка. Интересно и все. Вкус был бы ярким? Мягким? Астарион думал о том, как Гейл себя ведет, как себя держит, о том, как даже когда остальные этим вечером поддались усталости и попрятались прочь, у Гейла хватило душевных сил завести разговор. Вкус, должно быть, насыщенный, как запах того, что он готовит. И вовсе не пресный — что за чушь, в голове не укладывается, что кровь Гейла может быть пресной. Люди с пресной кровью не способны часами говорить то про одно, то про другое, не способны понимать ситуацию на лету и управляться с магией так легко и естественно, что захватывает дух.       Астарион закрыл глаза. Сглотнул. Он не должен быть голоден. Он не имел права проголодаться так быстро после кормежки.       — Можно? — спросил Гейл откуда-то сверху, и Астарион увидел, что еда готова, а повар пришел присоединиться к нему у костра на земле.       — Два золотых за место, — пошутил Астарион с нечитаемым выражением лица. Бесплодные мысли вновь принесли ему опустошение.       Гейл втянул воздух сквозь зубы, пряча смех.       — Слишком дешево, да будет мне позволено заметить. — Он помахал рукой, указывая на траву, испаряя влагу, и опустился рядом. — А, вижу, охота не прошла для тебя бесследно.       И прежде, чем Астарион успел спросить, о чем это он, волна магии вновь высушила его одежду.       — Эдак я все силы потрачу, — поцокал языком Гейл, хотя три фокуса были каплей в море могущества, которое Астарион видел у него в бою. — Тебе стоит мне помочь и выучить еще пару волшебных трюков.       — Тебя об этом не просили; но очень тронут, спасибо. — Первая часть фразы получилась грубоватой, а вторая деревянной. — Насколько же сложно это заклинание, раз истощает тебя всего на третий раз?       Гейл мудро ждал, пока еда немного остынет (уровень самоконтроля, который даже со стороны смотрелся мучительно), глядя в огонь.       — Невообразимо сложно. Самые тайные из священных свитков продвинутой магии предостерегают от его частого использования.       — О? А что случится, если не послушаться?       — Жуткие вещи, — Гейл прерывисто вздохнул и наконец-то потыкал вилкой картофелину — даже не мясо! Ох, смотреть больно. — У них притупляется здравый смысл, а тела тяжелеют от усталости! Они забываются и подыскивают себе просто ужасных собеседников.       И он глянул на Астариона с долей веселья, умудрившейся свести на нет любой намек на оскорбление.       Что того уязвило, так это невозможность разозлиться на "ужасного собеседника" — Гейл ведь и сам не святой.       — Ох, да полно... — Астарион вновь бросил взгляд на миску, подспудно раздражаясь, что волшебник толком не ест. — Что же из этого признак истощения? Никаких отличий от твоего обычного поведения я не заметил.       Гейл рассмеялся и наконец проглотил кусочек мяса.       — Должно быть, я хорошо играю на публику, водя ее за нос. Пряча мой ужасный недуг.       Астарион вновь отвернулся к костру.       Некоторое время Гейл ел молча. Астарион ощущал, как жар костра заставляет глаза слипаться; моргать становилось все тяжелее. Кто-то зашевелился в своей палатке. Небо было полностью черным, как и раньше.       Когда Гейл заговорил, его тон сразу дал понять о приближающимся бедствии. То, как он произнес "Астарион", явно готовясь задать вопрос, заставило того слегка напрячься от бесконечности чудовищных вариантов, поджидающих в окончании фразы.       — Да?       — Заранее прошу прощения, если я бестактен, вынужден признать, мои знания о вампирской культуре и обычаях ограничены книгами — которые, как я понимаю, обычно пишутся кем угодно, кроме тех, о ком рассказывают, что создает почву для всяческих ошибок и неточностей — так что скажи, если эту тему лучше оставить...       Астарион не отводил взгляд от горящих углей, ожидая неизбежного.       — ...Ты совсем не можешь чувствовать вкуса еды? Я не о том, чтобы ее глотать, просто распробовать, подержав во рту. Или у тебя сам принцип вкуса изменился? Если разная кровь для тебя отличается, то приготовленная еда может...       Гейл прервался, увидев, что Астарион перевел на него взгляд, высоко подняв брови. Ощущение надвигающейся катастрофы растворилось.       Астарион мысленно отверг любые варианты ответа, вертящиеся вокруг слов "язык" или "глотать", потому что поразительная вежливость, проявленная Гейлом в столь приземленном вопросе, на мгновение заставила его потерять дар речи.       Когда он наконец нашелся с ответом, то не смог удержаться от поддразнивающей улыбки.       — Гейл из Уотердипа, твои глубокие познания тебя обманули. Я не только могу чувствовать вкус, но и более чем способен есть человеческую еду.       Лицо Гейла комично вытянулось: челюсть отвисла, хоть рот и не открылся, глаза округлились... как легко он показывает чувства, пусть усталость с каждым ночным часом и спутывала их отражение на лице.       — Секундочку... — сказал он наконец, медленно отставляя позабытую миску. — То есть ты говоришь... что все еще замечательно можешь есть вместе со всеми нами?       — Да. Просто на одной человеческой еде я не выживу.       Похоже, Гейл совершенно проигнорировал вторую часть ответа, немедленно воскликнув:       — Тогда почему ты никогда не просил себе порцию? Я-то думал, что предлагать невежливо!       Казалось, волшебник всерьез начинал сердиться, и Астарион вдруг ощутил неприятные, бесцельные и необоснованные угрызения совести. Опять он виноват.       — А что еще ты обо мне думал, Гейл? Что я буду злоупотреблять шатким миром в отряде, сжирая еду, без которой могу обойтись? Ты сам говорил, что ингредиентов не хватает, тех самых ингредиентов, без которых ты и твои спутники буквально не могут существовать. Это как если бы ты решил выпивать половину каждого убитого мной зверя, хотя для тебя кровь совершенно бесполезна, а для меня жизненно необходима. Я вампир. Мне не надо есть. Ты, очевидно, и сам прекрасно это понимаешь, раз до сих пор не предлагал присоединиться.       С каждой тихой, но ядовитой фразой его объяснения Гейл, казалось, сердился только сильнее.       Но когда он заговорил, в его голосе не было ни тени злости. И резкость этой смены ощущалась непомерно — тон Гейла был полон сожаления, даже вины.       — Ох, Астарион... мы вполне можем жить на хлебе и мясе, поджаренном без единой приправы. Это, — он косовато помахал рукой, обводя утварь, специи, котел, — это не потому, что я умру без розмарина и паприки. Выживать я могу и на пресной еде. Даже на лечебных зельях. Но не хочу.       Казалось, он был искренне удручен; расстроен сильнее, чем за всю прошлую неделю, хмуро глядя в костер.       — Какая разница, нужно ли тебе есть. Мне важно, хочется тебе или нет.       Тишина после слов ощущалась, как боль. По мере того, как он говорил, уши Астариона все опускались, и теперь отказывались слышать хоть что-то, кроме участившегося пульса Гейла.       Астарион молчал так долго — даже не начав понимать, как ответить (даже что выбрать просто между "да" и "нет". То есть. Да. Или нет. Вариантов всего два. Гейл не спрашивал о деталях и уточнениях вроде: "Да, но я не хочу начинать есть, а то не смогу остановиться, потому что будет безумно вкусно, а потом я снова останусь один, без тех, кто умеет и хочет готовить", или, там: "Да, но быть мной — наказание, и в этом наказании мне нельзя разделять с другими трапезу") — так вот, он молчал так долго, что Гейл вновь к нему повернулся.       — Ты не хочешь сейчас поесть, Астарион? Пожалуйста, тут много — я никогда не готовил только на себя.       Астарион посмотрел на него, на безобразную мольбу в его глазах. Гейлу не все равно — так безбожно не все равно, что без потерь отсюда не выберешься. Отвратительно. И вновь он не смог ответить.       Гейл вздохнул и опустил взгляд, сдаваясь.       — Ну, раз теперь я уверен, что еда тебе не навредит... раз я точно это знаю, то как бы сформулировать... — Он открыто посмотрел на спутника. — Мне очень польстит, если ты попробуешь мое рагу и разделишь со мной трапезу.       Астарион поискал подвох. Ловушку, которая уведет пол из-под ног, превратит предложение в болезненную клетку... Гейл просто продолжал на него смотреть — ужасающе честно и терпеливо. Он любил готовить. И нередко с удовольствием кормил весь отряд (за исключением Астариона) всего пару часов спустя после боя, в котором его швыряли о скалы.       "Нет, спасибо", — собирался ответить Астарион. Он уставился на губы Гейла просто для того, чтобы не смотреть ему в глаза. Перевел взгляд на подбородок.       — Да. Буду рад.       Волшебник выдохнул с таким облегчением, что все напряжение исчезло из его черт, и немедленно потянулся положить Астариону полную миску овощей и мяса. Помедлив перед тем, как усесться обратно:       — А ты... ну, с чесноком ведь тоже все нормально?       Астарион, сбитый с толку стремительной сменой темы, не удержался от смешка, беззлобного и искреннего.       — Со всем все нормально, кроме молока.       Гейл сперва фыркнул от сдавленного смеха, затем рассмеялся вслух, закрыв глаза, омытый отблесками костра, отказывающегося и гаснуть, и даже притухать. А потом протянул Астариону миску с горячим рагу.       Это было в тысячу раз лучше, чем держать ладони над пламенем; этого тепла можно было коснуться.       Астарион сел поудобнее, бережно держа миску. Он не смотрел на Гейла. Не мог.       Отринув грех ковыряния в тарелке, Астарион немедленно впился в первый же кусок мяса. Оказавшись во рту, тот взорвался невозможно обжигающей палитрой вкусов с легким, водянистым оттенком крови. Прошла уйма времени с тех пор, как Астарион в последний раз жевал, и его челюсти заныли, сведенные внезапной целью разгрызть мясо... но то была боль столь прекрасная, столь утоляющая, как нытье в мышцах после секса, как зуд на костяшках ударившего кулака.       Он издал какой-то звук, который забыл немедленно и ни за что не смог бы повторить, но расслышал, как Гейл одобрительно помычал в ответ. И тут же поглотил два куска картофеля, распавшихся во рту, рассыпчатых и всколыхнувших на нутряном уровне воспоминания, в которые он не хотел углубляться. Потом — еще кусочек мяса.       — Не подавись, — осторожно предупредил Гейл откуда-то сбоку. — Ты же так задохнешься.       Но его тон был пронизан чем-то добрым. Шутливостью, удовольствием или чем-то еще.       Астарион быстро проглотил то, что жевал, и отозвался:       — А про всякие разные удушения мы попозже поговорим, дорогой мой, — просто не сумев удержаться, целиком охваченный вкусом, теплом, ощущением еды во рту. Гейл, хмыкнув, вновь вернулся к собственному ужину, хотя и не в пример медленнее.       Астарион поглощал свою порцию, как пламя, и то, что он делал, казалось ему святее всех религий. К счастью, ему не надо было дышать, потому что между полными ложками вдохам и выдохам не нашлось бы ни времени, ни места. Но все же, проглотив последнюю крошку, он жадно вдохнул — принюхиваясь к запаху еды и костра, скрывшим прежний привкус кабаньей крови.       Ему пришлось сглотнуть еще раз, избавляясь от наполнившей рот слюны, и тщательно вытереть рот тыльной стороной ладони — в благоговении.       Когда Астарион вновь посмотрел на Гейла, то встретился с ним взглядом: волшебник смотрел на него, как зачарованный. Из-за отблесков пламени, говоря откровенно, трудно было разобрать цвет его лица, но звук был легко различим — поистине барабанный стук чужого сердца. Гейл задержал дыхание.       Астарион — захваченный новизной происходящего — не придумал ничего лучше, как слегка откашляться.       Что, похоже, резко вернуло Гейла в реальность (куда он там умудрился растечься мыслью, в астральный план? У Астариона возникло подозрение, что вряд ли, скорее его занимало нечто куда более близкое), а потом он моргнул, быстро отведя взгляд. Почесал нос, провел рукой по бородке. Уставился в огонь. И, наконец, сказал:       — Рад, что тебе понравилось, как я готовлю. Спасибо, что согласился мне потрафить.       — Пробовал я кровь и повкуснее, но это тоже сойдет, — лукаво отозвался Астарион, с удовольствием наблюдая за ошеломлением на чужом лице.       — Да, ну, не лучший пример моей работы, я сейчас как бы немного... — Гейл снова моргнул, потом откашлялся и начал вставать, чтобы убрать свою миску. — Устал. Из-за тягот последних дней.       — Значит, даже ты не устоял? — спросил Астарион со своего места.       Гейл отвесил ему тяжелый, невозможно тяжелый взгляд через плечо. Не осуждающий, не строгий. Оценивающий; и осторожный, но полный знакомой приязни, так часто таившейся под теплой улыбкой.       — Думаю, что нет.