Про апрель, дожди и признания

Говорят, что, открыв сердце любимому, преподнеся ему на серебряном блюдечке свои чувства и промурлыкав «bon appétit», на душе сразу же станет легче, как если бы стальные оковы, сжимающие горло, внезапно рассеялись. Но... в случае Рюноске всё было немного иначе. Сейчас, стоя под дождём и ютясь под кожанкой своего — наконец-то! — парня, он чувствует себя весьма странно. Что-то вроде: «Ну неужели свершилось?» — и в голове это звучит не восторженно-трепетным голосом, а, скорее, с иронией. Ацуши, прижавшись к нему, чтобы не промокнуть, переминается с ноги на ногу, упрямо смотрит на мокрый асфальт, отчаянно пытаясь спрятать взгляд, и молчит. Молчит, но стремительно краснеет всё сильнее с каждой секундой, потому что в ушах, как назло, застыла фраза: «Да я тебя люблю, в общем». Божегосподи. И атмосфера как раз такая, как во всяких мелодрамах: гроза, дождь как из ведра, лепестки вишнёвых цветов на асфальте. Машины с шелестом пролетают мимо двух фигур, застывших у крыльца чайной, и ядовито-жёлтым светом фар озаряют сцепленные руки парней. Что ж... В любом случае, Акутагава, пускай и не признается в этом, счастлив. Мучения, не прекращающиеся на протяжении многих месяцев, наконец отступили, и сердце, подобно деревцам весной, распустило бутоны любви с новой силой. Всегда холодный и отстраненный, Рюноске, всё-таки, человек, а людям свойственно рано или поздно влюбляться. Даже если все, включая самого себя, считают тебя бесчувственной каменной глыбой. — Зайдёшь ко мне, Рю? — нерешительно предлагает вдруг Ацуши, сжимая чужую ладонь в своей чуть сильнее. — Согреешься, ну.. посмотрим фильм какой-нибудь вместе, пока дождь не утихнет, м? Акутагава согласно кивает. Ему кажется, что, стоит попытаться что-то сказать, как он начнёт заикаться, сбитый с толку от не утихающего пожара эмоций. Потому что, услышав в ответ на «любишь — не любишь?» первое слово, внутри него что-то оборвалось. С той секунды сердце всё не успокаивается, а на бледных щеках красуется румянец. Не юноша, а девчонка малая, честное слово! Ацуши, покрепче взяв за руку, тянет его за собой, нарушая теплом своей кожи все мысли. Чувствовать его пальцы поверх своих приятно, до безумия приятно... На лице Акутагавы всплывает улыбка. Он не отстраняется, а, наоборот, прибавляет шагу, чтобы не отставать от возлюбленного, и с усмешкой вспоминает все те моменты, когда план по признанию в любви красивому парню полностью проваливался. Он пытался пять раз. На шестой Ацуши понял, наконец, что ему пытаются объясниться в любви. Впервые Рюноске встретил его возле чайной, когда Накаджима, неловко заправляя длинную прядь волос за ухо, выставлял на тротуар чёрную доску с надписью «Мы открылись!». На лице юноши сияла самая яркая улыбка из всех, какие Акутагаве доводилось видеть. Необычного цвета глаза — лимонно-фиалковые — по-детски радостно блестели, а бархатный голос негромко приветствовал каждого прохожего, лепеча: «Заходите, отведайте чаю! Самые изысканные сорта, и выпечка прилагается домашняя!» Рюноске тогда впервые улыбнулся не злобно, не выражая желания убить, и рыжеволосый парень, прогуливающийся с ним, задорно пихнул его локтем в бок и с добродушной усмешкой спросил: «Твой идеал?» Юноша тогда без раздумий кивнул. Не сложно было догадаться, что́ произошло дальше. Неуверенный шаг вперёд, звон колокольчика, и Ацуши — так Рю прочитал на бейдже — с искрящимся взглядом бросился к первому посетителю, тараторя без умолку и, кажется, пересказывая гостю чайное меню наизусть. Акутагава слушал не слова — всё его внимание забрал мелодичный голос, а взгляд зацепился за пепельные пряди, небрежно остриженные и торчащие во все стороны, что только придавало шарм их владельцу. — Что желаете? — наконец поинтересовался Накаджима, усаживая юношу за столик с лучшим видом из окна и на всякий случай протягивая меню. «Тебя», — подумал Рюноске, но вслух сказал лишь: — Что-нибудь цитрусовое, — и улыбнулся, сложив руки на груди и откинувшись на спинку стула. Ацуши тотчас убежал за барную стойку, ловко нагнулся, выискивая ингредиенты во встроенном холодильнике, и уже через несколько минут по чайной разнёсся кисло-сладкий аромат фруктового чая с мятой. ...Когда юноша ушёл, Накаджима обнаружил на столе свёрнутую на манер письма бумажную салфетку с нарисованным сердцем. Он видел, как гость долго-долго переписывался с кем-то, то и дело поглядывая в окно, будто кого-то ждал. Ацуши, забывшись, заинтересованно развернул бумагу и прочёл с замиранием сердца: «Нравишься мне, как чай с грейпфрута вкусом». — Какие красивые слова... — вслух произнёс он, вздохнув. — Его возлюбленная — счастливица! Непременно предложу ей чай с грейпфрутом! Но, сколько бы он ни ждал прекрасной леди, в чайную заглядывали лишь старушки или родители со своими ребятишками, а девушка так и не появилась. Ацуши раздосадовано всплеснул руками, но письмо не выбросил: он был любителем стихотворений, а эти строки как будто обрывались на середине, и у него появилось ощущение, что тот юноша непременно ещё заглянет в чайную и напишет ещё что-нибудь. К тому же, почерк у него что надо — будто каллиграфией занимался! В другой раз, где-то через месяц после открытия чайной, Акутагава и правда дополнил то своё полустихотворение. Он уже успел стать постоянным клиентом, и Ацуши, заметив в дверях знакомого, всегда приветливо улыбался ему и махал рукой, приглашая за столик — тот самый, за которым он сидел и в день их встречи. Так и тогда — раздался тонкий звон колокольчика, дверь открылась, а на пороге показался высокий брюнет со стопкой бумаг и папкой в руках. Рюноске возвращался с учёбы, уже по привычке заглядывая в уютный уголок. Чего таить? Он любил это место, любил чай. А ещё любил Ацуши. Любил той самой любовью, когда достаточно всего одного взгляда, чтобы сердце начало стучать в груди как ненормальное. Чтобы... дыхание перехватывало, а в животе щекотали бабочки. Приятное, но такое странное чувство... — Ждёте кого-то? — мягко поинтересовался Ацуши, присаживаясь напротив него и подпирая голову руками. Акутагава бы хотел ответить: «Твоего ответа», — но лишь мечтательно вздохнул и кивнул. Накаджима улыбнулся и невольно бросил взгляд на руку юноши, сейчас неразборчиво загибающую уголки салфетки. Длинные пальцы, отчётливо проглядывающиеся вены, изящные запястья. Ох... И крохотная татуировка в виде чашки с цветами на тыльной стороне предплечья. Юноша, безусловно, заметил этот взгляд, ненавязчиво коснулся пальцами другой руки чёрного рисунка и приподнял уголки губ. Как Ацуши и надеялся, после ухода таинственный брюнет-романтик оставил после себя новую записку. «Люблю тебя, как тёплый майский дождь». Он улыбнулся и выглянул в окно, поймав взглядом удаляющуюся фигуру в чёрном. На улице, словно уподобляясь настроению строк, начался дождь. Спустя пару месяцев они с Акутагавой сдружились. Накаджима взял у него номер, и они частенько переписывались, а как только выдавались свободные минутки, палец уже нажимал на кнопку вызова, а у брюнета в кармане раздавался рингтон телефона. Ацуши рассказывал обо всём на свете: о чае, о деревнях, о музыке и литературе, а из Рюноске вышел отличный слушатель. К апрелю следующего года первый куплет стихотворения был собран. Накаджима с нескрываемым восторгом вновь и вновь перечитывал получившиеся строки и не мог сдержать улыбки, представляя, какого это — когда тебе посвящают стихи. Как-то раз он, освободившись на работе раньше девяти вечера, предложил Акутагаве прогуляться, а когда закрывал чайную на ночь, честно признался, что тайком собирал его письма для любимой, когда убеждался, что она не придёт точно, и даже восторженно зачитал: — Нравишься мне, как чай с грейпфрута вкусом. Люблю тебя, как тёплый майский дождь. Я поклонюсь тебе, как дивным летним музам. Любовь к тебе век чаем не запьёшь... Люблю тебя, а вдруг меня не любишь? Признаюсь коль, меня не оттолкнёшь? Акутагава на это мягко улыбнулся и вздохнул. — Скажи, кто же эта девушка? Не понимаю... Ты так любишь её, ждёшь, а она всё не приходит! Видела бы она эти стихи... — Ацуши искренне не понимал, кем надо быть, чтобы вот так отвергать своей холодностью чужие чувства. А Рюноске... тихо усмехнулся и покачал головой. — Да я тебя люблю, в общем, — со вздохом произнёс он, а после, вытянув руку, прикрыл глаза и хмыкнул: начинался дождь. Накаджима замер. Осознание медленной шалью опустилось на него, накрыло полностью, с головой, и он вздрогнул, схватившись рукой за рубашку в районе сердца. — Так значит.. то есть... это... это про.. меня? — шёпотом спросил он, с трудом выговаривая слова. Акутагава кивнул. По нему не было понятно, что он чувствовал, ведь внешне оставался совершенно спокойным. Но в душе взрывалось всё от волнения. — Если я признаюсь тебе, — негромко проговорил он, — ты оттолкнёшь меня? — Нет, — без раздумий ответил Ацуши, но тут же залился краской и поспешил спрятать лицо в ладонях. Он отчаянно крутил головой, пытаясь хоть как-то остудить пылающие щеки, но вскоре ощутил лёгкое прикосновение чужих рук к плечам и медленно поднял голову, оборачиваясь. Акутагава, слегка наклонившись, уткнулся носом ему в макушку и оставил нежный поцелуй, с улыбкой отстраняясь и заглядывая в лимонно-фиалковые глаза. В его взгляде читалась самая тёплая, самая искренняя любовь. Не замечая ничего вокруг, Ацуши приподнялся на носочки и прижался к чужим губам своими, плотно закрыв глаза от волнения. Рюноске ответил на поцелуй, стиснув парня в объятиях. Неловко попятившись назад, Накаджима уткнулся взглядом в мокрый асфальт, наскоро снимая с себя кожаную куртку и поднимая над их головами, чтобы хоть как-то укрыться от разыгравшегося ливня. Их пальцы сами собой переплелись, и Ацуши, помолчав немного, с глупой улыбкой на губах предложил: — Зайдёшь ко мне, Рю?