В мелочах...

Содомский праздник Четырнадцатое февраля. Этот день, конечно же, не обещал быть для бронзовой призерки двадцать третьего сезона «Битвы», тривиальным, и свое обещание сдержал: всевозможные любовные послания в форме самых разных, забавных и причудливых, сердечек, осыпали ее личку, точно яблоки мятые сад осенний, пригорюнившийся. Изосимова блуждала по этому саду задумчиво, безучастно: женщина из приличия отвечала на многочисленные поздравления, однако, в душе совсем не разделяя этой всеобщей истерической экзольтации. Не любила колдовка северная Валентинов День. Не понимала она совсем этого праздника странного, чужеземного, чужеродного. На Руси всегда своих хватало с лихвой — вот тебе и Громница-матушка ветром тёплым в зиму врывается, отгоняя метели буйные пламенем трех свечей; вслед за ней, сквозь снега, пробирается Масленница-шалунья, дыханием весны грядущей землю отогревая, да махая зимушке в дорогу лапкой чучела соломенного; а за ними уже, капелями с крыш задорно барабаня, да новый отчёт времени запуская, уверенной поступью заходит в Явь Его Величество Равноденствие. Зачем, скажите, нам, предкам славян доблестных, помнить о глупом празднике-бездельнике, до кучи славящем гомосексуалистов и прочий содом? Ангелина безапеляционно тряхнула головой, откладывая айфон в сторону, и изможденно смыкая веки. Как же она устала… Отдохнуть бы не помешало совсем. Да только что-то все никак не отдыхалось — несмотря на то, что со дня рокового, принесшего колдовке сплошные разочарования, финала, минуло почти два месяца. Странно, но в это даже как-то… Не верилось. Уже два месяца в ее жизни нет этих бесконечных, выжимающих все моральные и магические силы, съёмок. Нет этого бесконечного, нескончаемого, казалось бы, пиздеца, состоящего из спонтанных, вырывающих из кровати в пять утра, поездок в самых отдалённые и непредсказуемые уголки нашей Родины; нет этих софит вездесущих, что слепят глаза до слез, выставляя, в итоге, её далеко не в самом лучшем свете; нет этих неугомонных, скорее забавных, нежели страшных соперников, ничего не смыслящих в ремесле, но отчаянно пытающихся доказать всему миру, что именно их мнение — истина в последней инстанции. И ведь самое обидное, что верили. Верят. И в бесов этих зловонных, окаянных. И в то, что порчи и проклятия не по земле беспрестанно рыщут, в поисках очередной слабовольной жертвы, а «сидят, блять, у нас в голове». Изосимова усмехнулась, воскрешая в памяти образ яркой, не отягощенной тяжкими знаниями, и оттого, такой весёлой и беззаботной, блондинки. Да… Иногда, пожалуй, наивность идёт на пользу. Ей точно пошла. Ну не могла Изосимова, как не старалась, представить её другой — сосредоточенной, мрачной, склонившейся над чей-то могилой с древними магическими артефактами или водкой для своего гипотетического «Толика». Это было бы странно. Чужеродно было бы. Конечно, будь оно действительно так, отношение Ангелины к ней было бы другим, кардинально. Такая Лина, безусловно, была бы острее на язык, резче, дерзее; такая Лина могла бы послать далеко и без хлеба даже её, колдовку строгую; такая Лина точно знала бы, что и зачем делает, не нуждаясь нисколько ни в подсказках, ни в соратниках. Такая Лина людей бы за версту чуяла — видела бы их самые гадкие, неприглядные черты, и не подпускала бы к себе так непозволительно близко. Не открывала бы сердечко свое так бездумно, нараспашку, доверчиво; не признавалась бы в любви всем и каждому, не думая, не оглядываясь, не вглядываясь… Как и ей, Ангелине, призналась когда-то. Ну не глупость разве же? Нельзя любить того, о ком представления не имеешь ни малейшего: о том, чем он дышит, живёт, как вечера проводит безлунные, тяжёлые, когда шторка окно закрывает. Это не «любовь», это «обман» называется. И обманывает она себя, в первую очередь, а потом уж и Ангелину вместе с фанатами, которые на каждую её публикацию молятся. А может, ради них все? Изосимова вздохнула, вновь взяв в руки айфон. Тошно. Как же тошно. Может, вина заказать? Какой-никакой, но праздник все-таки. Да и употребляет она настолько нечасто, что выпитая «в одно лицо», бутылка, никак не сможет отождествить ее с героями известной, медицинской, уже набившей оскомину на языке, пословицы. Пронзительная трель дверного звонка заставила ведьму, совершенно не привыкшую к неожиданным визитам, вздрогнуть. Ухоженный палец, уже занесенный, было, над бутылкой привлекательного полусладкого, так и завис в воздух. Мысленно выругавшись, и нехотя выпустив чудо техники из рук, женщина уныло поплелась к двери, молясь всем славянским и чужеземным божествам о том, чтобы названный гость за время её небыстрого пути, бесследно канул в Лету. Но нет: наконец, распахнув дверь, Ангелина увидела перед собой симпатичного худощавого парнишку с вымученной, приветливой улыбкой, и…громоздким букетом так горячо и трепетно обожаемых ею, лилий! Казалось, здесь собрались все возможные в мире оттенки любимых цветов: от традиционного нежно-белого, до вызывающего, почти кровавого, алого. Завороженная столь неожиданной и невероятной красотой, женщина, не сразу обратила взгляд на мальчишку; не сразу вникла в смысл таких банальных, но таких удивительных в эту минуту, слов: — Распишитесь за получение, — курьер настойчиво протягивал ей какую-то книжку. Но Ангелина не могла так просто вынырнуть из ступора: не могла принять, как данное, существующее положение дел, и эти, пусть и такие красивые, цветочки. — Погодите, а… От кого они? — пожалуй, это был самый логичный и интересующий её сейчас более остальных, вопрос. На лице парнишки тотчас же отразилась вековая скорбь всего курьерского народа. — Девушка, я всего лишь курьер. Мне дали заказ, я выполняю. Возможно, в цветах есть записка с именем отправителя, посмотрите потом, — получив её заветную загогулину, молодой человек лихо поскакал по своим делам, оставив ведьму наедине с шикарным букетом, и отчаянным, стремительно обретающим масштабы, недоумением. «Кто бы это мог быть?» — аккуратно распаковав свёрток, и просмотрев в нем каждую веточку, Изосимова, однако, так и не нашла ответа на столь интересующий, уже свербящий под рёбрами, вопрос. В её семье, впрочем, как и в узком кругу друзей-соратников, День Влюбленных никогда не считался праздником, а уж тем более — поводом дарить подарки. Под подозрения попадали только лишь каким-то чудом узнавшие её питерский адрес, поклонники, да и те, наверняка, не постеснялись бы обозначить себя любимых. Не без наслаждения пропуская через лёгкие божественный цветочный аромат, Ангелина, конечно же, попыталась почувствовать «Мистера Х» с помощью своих способностей, да вот только тщетно: кроме пьянящей зелени Кавказских склонов, терпкости суровых горных пород, да первозданного естества матушки-природы, ничего характерного, способного навести на след шалунишки-романтика, в нем не угадывалось. Вволю наразмышлявшись и, наконец, поставив цветы в изящную антикварную вазу, женщина вернулась к телефону. Заказывать вино резко перехотелось: тошнотворную, щемящую, скребущую душу дворовыми котами, тоску, сменило лёгкое, разноцветное, почти детское, любопытство. Отчего-то теперь хотелось улыбаться. Смеяться. И немного даже…летать? Вот невидаль какая… Закрыв вкладку популярного интернет-приложения, Изосимова со вздохом открыла уже замозолившую глаза, страницу. Посмотрим, что там ещё настрочили эти любвеобильные, охочие до всего иноземного, поклонники. И…не только они? Женщина изумленно, немного скептически, нахмурилась, узрев в графе «новые сообщения» до боли знакомый, время от времени перечитываемый, диалог. Лина? Впрочем, наверное, это было ожидаемо в такой день. Более, чем ожидаемо. Больно любим мы признаниями в любви сыпать направо и налево. Интересно, и многим она сегодня отправила подобные «признавашки»? Наверное, Ангелина, да и сама наука не знает таких цифр. Отмахнувшись от глупых, назойливых, словно мухи, мыслей, колдовка все же решилась открыть диалог. Сообщение было разбито на несколько мини-словечек — вполне в духе эксцентричного, живущего «нараспашку», медиума. И первое из них было слишком, слишком уж странным — даже для нее. «Ой, забыла совсем» «Там ещё должна была быть записка» «Вот такая:» «Любовь — в мелочах» — сию светлую, совершенно не новую, мысль, завершал миленький, розово-белый смайлик, в форме… Лотоса? «Тут лилия должна была быть» «Блять» «Прости» — последние сообщения появлялись прямо на глазах, и на глазах же исчезали. Вот же… На лицо ведьмы, точно первые расточки тех самых лилий сквозь промерзшую, немилосердную, почву, пробилась такая же легкая, непринужденная, улыбка. Трепетная. Глупая. Беспечная. Совершенно лишённая повода. А может, и был повод? Все-таки, День Влюбленных. Все-таки, полученный в подарок букет любимых цветов. Все-таки, таинственный отправитель разгадан — и он, как ни странно, совсем не внушает отвращения. А наоборот даже. А что же внушает? А фиг его знает! И колдовка, кажется, знала. Трепет. Радость. Удовлетворение. «А чего стираешь все, миленькая? Мне вот очень интересно следит за ходом твоих мыслей» — ловко нажав на синий треугольничек, ведьма не без удовольствия теперь наблюдала за озорными синими точками, то исчезающими, то появляющимися вновь на девственно-белом фоне диалогового окна. «Бесполезно. Я сама за ним уследить не могу, — дополнение в виде веселого золотистого колобка, красноречиво брызжущего во все стороны яростными голубыми слезами, свидетельствовало о крайней степени самоиронии. Прежде, чем Ангелина успела смастерить в своей голове жизнеспособную, пригодную для ответа, конструкцию, на экране отобразилось новое, предопределившее все, послание. — Вот бы…помог мне кто следить!» — новоиспеченный, игриво подмигивающий, колобок, как ножом, отрезал все сомнения. Всё пути назад. «Ох, Линочка. Будь моя воля я бы так за тобой… Уследила» — простые и сухие скобочки, поставленные в конце сообщения, все-таки наглядно давали понять ясновидящей, что ведьма говорит не всерьёз. Или, все же?.. «Так в чем проблема, бабонька? Я же знаю твою волю — ты и на скаку коня остановишь, и плов из него (прости Господи), сделаешь.» По одинокой, наполненной такой привычной, вязкой тишиной, комнате, прокатилась волна мелодичного, заливистого, смеха. Как на «Битве». Как тогда. А может, и правда?.. Мысли, роями кусачих, разгневанных, пчёл, в голове жужжали-носились, изводя каруселью адовой, и заставляя голову пухнуть. Это казалось настоящим безумием! Но на стеклянном журнальном столике, в высокой старинной, вазе, распыляя по комнате непередаваемые ароматы весны, стояли её любимые, так неожиданно, но так, черт возьми, долгожданно подаренные, цветы. Глупость, какая глупость. Не пятнадцать уже ведь, лет… Много прожито. Много пережито. Слишком страшно было рисковать — слишком страшно потерять все, что накопила, что поняла, что осознала — и, наконец, начала ценить по-настоящему. Спокойствие. Умиротворение. Стабильность. Болото, что с каждым днем все сильнее и сильнее засасывает, отговаривая утром глаза открывать. Ай, к черту! Лицо ведьмы озарил такой забытый, но такой, черт возьми, будоражащий, румянец, а пальцы уже принялись печатать тот самый, единственно правильный, ответ. «Ну держись тогда…сбежишь ведь от меня, только пятки сверкать будут» На миг воцарилось такое чужеродное, такое непривычное с ней, молчание. Лишь на миг. «А тебе Шлахтер только плетку подарил тогда? Ты посмотри там. А то, может, ещё что рядом залежалось? Наручники там, или цепи, чтоб можно было пристегнуть на такой случай. Ну, или не на такой…» — и снова этот недвусмысленный, кокетливый, желтыш. Блять. Вот теперь Ангелина уже в голос смеялась. Хохотала. И смех этот можно было поистине адским назвать. Женщина даже на миг отложила телефон. Так. Нужно было успокоиться. Усмирить бешено ухающее под рёбрами, сердце. Убрать с пылающего лица влажные, беспорядочно налипшие, пряди. И дать, наконец, этой нахалке взвешенный, более-менее соответствующий статусу суровой северной колдовки, ответ: «Ну, миленькая моя, этот атрибут Вадим не в секс-шопе приобрёл. А где — тебе лучше не знать. Если я попрошу, он тебе такие кандалы оттуда привезёт, что грохот будет в другом районе Москвы слышно, коль бежать надумаешь.» Последовало молчание. Долгое. Непривычное. Пугающее уже. Впрочем, и ему пришёл конец — вопреки всем, уже закравшимся в душу Изосимовой, опасениям. «Ангелин, ну ты…заказывай у Шлахтера поскорее…все, что нужно. И ко мне езжай. Негоже меня оставлять без присмотра» — далее следовал набор уже знакомых, игриво кривляющихся, смайликов — печатей, скрепляющих этот странный, почти безумный, договор. Почти шутливый. Почти не имеющий силы. На деле — самый серьёзный из тех, что она когда-либо заверяла подписью в ЗАГСе…

***

Сложно Странно, как же странно было ехать в Москву в этот раз. Страшно. Скорее, сложно. Сложно было билет брать на непривычный девятичасовой — ведь на излюбленную «Ласточку» не оказалось свободных мест. Сложно было ехать, ехать, ехать — перекручивая на сто оборотов киноленту мыслей пустых, неугомонных. Слишком сложно было верить — в то, что по-настоящему все, что это не злая шутка Джебисашвили в честь пустого содомского праздника. Сложно, а скорее, даже невозможно было понимать, что вся её жизнь вот так просто, буквально «кубарем», измениться может — очень, очень уж скоро… Сложно было мысль свою флористу из первого попавшегося ларька озвучивать — ведь слишком давно, она, оказывается, не покупала цветов. Тем более, по такому поводу. А был ли повод? А то посмеется девонька, да развернёт её к чёртовой матери. Или дверь дверь отворит какой-нибудь бородатый мужичок — ведь, по слухам, у ясновидящей, с недавнего времени, имелась какая-то связь с оператором «Битвы». На душе вновь стало мерзко и пакостно. Хотелось свалить на фиг — из этого магазина, где флорист так долго букет оформляет; из этой Москвы, где ещё грязнее и пасмурнее, чем в ее родном, как ни удивительно, сейчас солнечном, Питере; от этой проклятой, вытрясшей из нее всю душу, Лины — которая смотрела на неё тогда, на «Битве», так, что грохот собственного сердца заглушал команды режиссёров, а взгляд, сам собой под ресницы прятался… Ох, девонька, девонька. Что ж ты со мной сделала? Расплатившись, и забрав цветы (ведьма собирала букет наугад, не смогла она разузнать, каким же цветам отдает предпочтение жизнерадостная блондинка), женщина вышла из магазина, окинув взглядом обилие серых неприметных высоток. Да. Теперь оставалось самое сложное. Самое волнительное. И, должно быть, самое долгое. Но нет. К удивлению и досаде Ангелины, таксист «добросил» её до дома бывшей соперницы, довольно скоро. Да. Вот и та самая многоэтажка, вот и ноги обрели неожиданно вес бетонных плит. Ох…как тут сделать шаг вперёд, в неизвестность? «Погнали!» — так, кажется, говорит её любимый, никогда не унывающий, медиум? Что ж… Верно говорит. Погнали, значит погнали… Путь до заветной двери целой вечностью казался. Как и время, уделённое на то, чтобы собраться с мыслями. Позвонить чтобы. Но, все-таки… Миг. Дверь распахнулась, будто бы в сказке. На пороге стояла Лина. Такая милая. Щемящая. Растрепанная. Так непривычно, так по-домашнему, одетая. Счастливая — настолько, что, кажется, об этом вот-вот узнает вся округа. Но нет. Удивительно, но девушка успела впустить её в квартиру. Даже дверь закрыть — а уж после кинуться с объятиями — жаркими, недружескими совсем. Но… Пока лишь объятиями. — Приииивет, — отстранилась все же — словно бы, через вечность целую. Удивительно, но этого…мало оказалось? Бессовестно сияющий взгляд тотчас же наткнулся на цветы в руках ведьмы, окидывая их почти сказочным, изумрудным, свечением. — Мне, как я понимаю? — брови девушки кокетливо вверх взлетели, аки жаворонки в небо синее. — Ну а кому же… Шлахтер в такой валюте брать отказался. Да и не за что ему брать. Он тебя, конечно, не любит. Но выполнять мою просьбу отказался… — Что ж, благородно, — Лина губку дразняще прикусила, на уста колдовки, как бы между делом, поглядывая. — Но и правильно, наверно, — лучистые очи Джебисашвили, солнечными зайчиками по лицу, гуляя, наконец, остановились на уровне глаз. Намертво остановились, въелись буквально — в омуты зеленые завлекая, заманивая. Забирая — насовсем, навечно, до последнего изумрудного всполоха в глазах. — Любовь не требует оков, — дыхание будто существовать перестало. Руки в руки легли как влитые, будто вросшие. Губы коснулись губ. Так странно. Так дико. Так естественно. Так единственно необходимо. И сейчас Ангелина осознавала это до дрожи, до невозможности, остро — обвивая руками тонкую талию, и к себе прижимая девоньку. Не просто соперницу, ни просто любимую, ни просто виртуальную. Свою. Обретенную. Настоящую.

***

Легкость бабочки — Прости, не знала, какие именно тебе нравятся, — все же решила признаться Изосимова Лине, когда та, наконец, вошла в комнату, забавно вытирая потемевшие волосы цветастым, явно повидавшем виды, полотенцем. — Солянка получилась. — Да забей, красиво же, — беззаботно отмахнулась Джебисашвили, наклоняясь к высокой фарфоровой вазе, чтобы с упоением пропустить сквозь себя всю ароматическую гамму всевозможных цветовых изыск. — Я, честно говоря, даже не ожидала как-то. — Значит, статус «чудовища» я обрела и в твоих глазах, — колдовка печально опустила глаза, неосознанее, плотнее кутаясь в тоненький халатик, каким-то лишь чудом сошедшийся на ее дородной фигуре. — Ангелиночка, ну что ты говоришь? — в одно мгновение оказавшись рядом, Лина обвила руками ее шею. Её длинные, усыпанные татуировками, пальчики, непослушными капельками дождя стекли по щеке. — Главное, ты от души хотела сделать мне приятно. И ты сделала. А все остальное — это уже мелочи. А в них и заключается… — Счастье! — в один голос подытожили женщины, заливаясь громким, заливистым смехом. Так беззаботно, так искренне дурачась в обнимку с Джебисашвили, Ангелина вдруг поняла, за что полюбила эту странную, не вписывающуюся ни в какие форматы, и условности, девушку. За невероятный, не всегда уместный, оптимизм, порой выходящий на грань безумия. За пресловутую лёгкость бабочки. За эти самые мелочи — которым она могла так по-ребячески, так естественно, радоваться. Которые она умела видеть…