Очаровашка

      Он говорит:       — Я люблю вас!       целуя на фоне взрывов, сероводородного ветра и еле стоящего отеля, а потом направляется к кораблю, чтобы отдать свою жизнь на милость Ангелам Божьим (уже второй раз, по сути).       Черри произносит:       — Ё, это, типа, горячо было.       и краснеет, пока в мыслях из жухлого бутона появляется цветок, достойный сада самих Серафимов: яркий, с алыми пятнами то ли крови, то ли антоциан, с сильными, держащимися за сердцевину лепестками и настолько крепко вросшими в фундамент корнями, что вырвать нельзя, только скосить.       Черри думает:       «…»       и забывает к чёртовой бабушке тут же, что только что думала, так как мозг в панике прячет мысль в самый дальний угол сознания. Нет, она не могла. Не может. Это не про неё. Сэр Пентиус — просто отчаявшийся грешник, решивший в последний момент не быть трусом. Но, ладно, не он единственный. Просто самый заметный.       Когда они только-только сталкиваются лбами, Черри находит забавным, что при такой грозной внешности у чувака столь странные характер и голос. Нет, серьёзно, и клыки, и зловещие глаза (не только в глазницах, но и на шляпе, и на плаще), и армия миньонов-яиц, следующая по пятам и выполняющая все указания, и дирижабль, и оружия — всё создаёт вид грозного диктатора, сродни австрийскому неудавшемуся художнику, но меньших масштабов. Однако как только он открывает рот, наваждение первого впечатления улетучивается. Черри смеётся почти в голос наш скрипящим шипением, чем приводит Сэра Пентиуса, как он себя называет, в бешенство. И пытается подорвать заодно, потому что он наивный, нелепый, потерявшийся в мечтах змей, забывший, что он — животное ядовитое, а не карамельное.       Когда они сталкиваются во второй раз, в третий, четвёртый и далее, Черри просто издевается над ним. В открытую тоже, хотя он не всегда понимает: думает, что сражаться она намерена с ним всерьёз, что она его действительно считает опасным соперником и что она ждёт ночи после истребления исключительно для того, чтобы выяснить, кто из них следующие триста шестьдесят пять дней будет считаться захватчиком Пентаграм-Сити. Не оттого, что взрывать яичных солдат вместе с Энджелом весело, нет — потому что она находит только его достойным. Впрочем, пусть и дальше так считает. От его напыщенной уверенности только веселее становится.       Черри в принципе любит веселье. Этот азарт момента, звон в ушах и вид разрушений: Ад как раз для неё место, в котором можно бесконечно долго заниматься и любимым видом вредительства окружающим, и отдыхом. И, конечно же, быть смелой. При жизни у неё несильно получалось.       При жизни Черри казалось, что всё находящееся за пределами дома — опасность, причина смерти, мучений и мрачного существования, в то время как уютная кровать, письменный стол и скромные канцелярские принадлежности — верх защищённости и стабильности. В том числе от мужланов: не смотря на то, что страной они считались довольно прогрессивной (вон, что Уордли вытворила в начале года!) и потакающей гражданам, поведение мужчин в её городе оставляло желать лучшего. Они были похожи либо на Пентиуса — хлопающие собачьими глазками и тратящими впустую своё время на всякие безделушки — либо на хуйло-моль-Валентино, считая, что всё в мире для них создано. Черри избегала обоих и впервые в шестнадцать лет ужаснулась своему согласию пойти на свидание.       Он был из первой категории: всё рассказывал, в каком крутом времени они живут (будто не знал, что в этот момент в остальном мире творилось, ага) без малейшей благодарности Богу; вещал, насколько мощные можно сделать подлодки, если что-то там подкрутить, добавить, подправить, убрать, вычистить, провести (Черри слушала, растекаясь медленно по столу, и почему-то просила на салфетках нарисовать модель придуманного им батискафа); после, когда они гуляли на берегу, поделился, что хотел бы научиться сёрфить. Ему казалось крутым ловить волну, седлать её, словно дикую лошадь, и рассекать воду, как ножом масло.       И вместе со всем этим словесным потоком он был настолько внимательным, чутким, очаровательно неловким, искрящимся нервозностью первой настоящей весны и попыткой не быть пойманным на этом умилительно тревожном желании не дать ей понять, что влюбился с первого взгляда, что Черри его киданула.       Вот так просто. Со вкусом. Облившись холодным душем и пролежав всю ночь в попытке выкинуть его лучистую улыбку и прелестно проявляющийся румянец. Нет, в пизду. Он её не обворожит. Он её не обманет. Не затащит в будку, не посадит на поводок, как обычно было с девушками чуть постарше; в голове шум становился больше от одной только мысли, что она увидит его ещё раз и… и…       Черри не помнит, что тогда напредставляла после этого «и», однако мамуля потом сказала, что пыталась её успокоить добрые двадцать минут. Дыхание выровнялось, сердце перестало метаться в своей анатомической сумке, и Черри решила: больше она с ним встречаться не будет.       А потом попала в Ад, где встретила такого же оболдуя; об этом попозже.       В Аду Черри осознаёт, что смерть — не так уж страшно. Особенно если использовать взрывы, как тот маньячина Вулвортс: магазин практически взлетел на воздух, разбрызгивая осколки вокруг, и пыхнул вверх копчёным облаком. Было красиво. Пока Черри не задохнулась, пытаясь вытащить из солнечного сплетения арматуру (чёрт дёрнул переехать в Нью Саут Уэльс — точно он, ибо как ещё объяснить, что она очнулась грешницей после агонистических снов).       Так вот, смерть — не так уж и страшно. Страшнее прожить послежизнь так же, как то недоразумение, что было до: закованной в страхи, не умеющей использовать блага своего положения, не узнавшей свободу. Поэтому, заколов волосы и научившись собирать разного рода взрывные устройства, Черри стала ловить окрыляющую независимость.       Независимость от того, кто что плохого подумает в первую очередь. В Аду все были с ебанцой: шестирукий порноактёр, назвавший себя в честь наркотика; банда полушакалов полуакул, дающая деньги (нахуя в Аду деньги?) под большие проценты и требующая вернуть долг чуть ли не на следующий день; башня випов, подобравших друг друга чётко по первой букве имени; дочь самого главного во всей этой кутерьме, ратующая за мир, дружбу, жвачку, пони, чудо и сахарную вату. В Аду все бухали, закидывались, трахались с кем захочется, убивали, грабили, создавали ложных идолов и что там ещё есть в списке запретов, за которые будут карать в послежизни. Ну, покарали. Тех, для кого Ад — родной дом, ибо грешники были той ещё занозой в жопе.       И был Пентиус.       Его доставать было забавнее всего.       Он весь год пропадает, сидит в своих пещерах, мастерит «оружие уничтожения™» только для того, чтобы потом споткнуться о камень с именем Черри Бомб и начать всё заново без удачной попытки.       А потом они идут в клуб всей компанией, и в голову Черри снова забирается тот человек из её юности. Те же глаза, неловко бегающие по сторонам, но следящие за её реакцией внимательнее, чем за наличием опасности. Тот же стеснительный тон, перерастающий в панический возглас, цель которого — скрыть, что к Черри есть какая-то особенная симпатия. Те же скованные жесты, не понимающие, что можно, а что нельзя. Глупый, в Аду всё можно, если сил хватает. Черри принимает шот и прячет ухмылку за стеклянным полулунием.       Милашка же, ну.       Алкоголь вливается в тело судорожными глотками — не-не-не, какой, блять, милашка. Просто дуралей, не понимающий, где оказался. Черри, честно говоря, тоже не понимает, за что Пентиус в Ад попал — слишком доверчивый, слишком искренний, слишком добрый и стремящийся к лучшей, достойной жизни. На Земле был бы благородным человеком, в Аду — посмешище. Наверное, очень склизкое и горячее на ощупь, судя по красной полоске кожи под глазами.       Очаровашка же, ё-моё.       Ещё алкоголь — Черри, сука, хочешь секса, возьми кого угодно, но не его. Он неопытный, не умеет ничего, только время зря потеряешь. А вон с тем нет. Черри запирается в комнате для удовольствий и находится там достаточно долго, чтобы из неё, вроде бы, выбили всю дурь по поводу Пентиуса. Он просто жалкий неудачник, да. Хотя, может, чуть больше времени, и он построит что-то действительно стоящее — стоит только подбодрить да подождать.       Не выбили.       И не выбьют. Особенно после стольких мелких приятностей вроде бомбочек для ванны, портативного татуировщика (очень болтливое яйцо, зато какое исполнительное), бесплатной тусовки и милой таблички «Мисси» на дверях одной из комнат. Да, Черри видит её на экскурсии. Думает, что она слишком кривая.       И потом, после перестройки отеля, каждый раз смотрит на косую дощечку, чувствуя, что внутренности хотят улететь вверх, а рука так и тянется вышвырнуть табличку за край круга. Но эту вещь Черри хочет оставить на память. И, может, перестать благодаря ей считать, что свобода заканчивается за пределами беспорядочных связей.