Февраль выдался дождливым

До скорых встреч на мягких простынях, Цвета мак… До скорых трепетных касаний Содрогающихся рук.. Кого любят — того ждут. Сквозь муки долгих ожиданий.       — Ебать, дождь в феврале, Ваха, ты глянь! — орет из кухни Валерка и на подоконник карабкается. Тот жалобно скрипит под тяжестью тела.       — Лер, — недовольно мурчит Вахит; из коридора вылезает тощая фигура в безразмерной груде вещей,— Слезь с подоконника, ради Бога!       Он подходит к Валерке и, вопреки своим словам, заключает в объятия, утыкаясь носом куда-то в плечо. Свитер щекотно колется, а от тела ведет теплом, как от печки. Поэтому Вахит греется — опять Валерка все окна пооткрывал, сквозняки в квартиру напускал, а ему ходить, мерзнуть, закутываться в кофту чужую.       Грудь Валерки спокойно вздымается, рука машинально лысый череп поглаживает — все у них, как в фильме.       — Говорят, — медленно произносит Вахит, — Если дождь идет, значит человек в Рай попал...       Валерка глаза свои зеленые округляет, глядит на парня как-то странно, недоверчиво. Потом опять в окно пялит. Наблюдает, как крупные капли стекают по мутному, грязному стеклу, обгоняя друг друга, сливаясь вместе и уползая куда-то за раму.       Февральский вечер укрывает собой Казань, в ночь погружает серые коробки-пятиэтажки. Завывающий ветер за окном, кажется, будто плачет, ревет, слезы горькие на город проливает — оплакивает...Валерка головой трясет, тоску отгоняет. Вахит, как всегда, хрень несет какую-то, так спокойно и серьезно, что по телу бегут мурашки, невольно даже верить всем его словам начинаешь.       — Ты хочешь сказать, что, если идет дождь, кто-то, блять, сдох? — Валерка хмыкает, — Романтик ты, Вах...       — Это же только теория, — бубнит Вахит, кусая за плечо, — А ты просто дурной и необразованный.       — А ты, как будто бы, да, — цокает языком Валерка, — Да не, Вах, бред какой-то. Рай — это же хорошо, вроде...Значит, солнце должно светить...— Валерка на небо темное смотрит: в свете фонарей оно слегка мерцает больным желтым светом, отчего вся красота грозных тяжелых туч исчезает, размывается. Они, как плаксивые таксы, скулят и слезы горькие льют, будто...       — ...Небеса плачут, все-таки человек умер, — спокойно отвечает Вахит, тонкими пальцами осторожно касаясь валеркиных. Тот уверенно переплетает их, подносит к разбитым губам и невесомо целует, носом по молочной коже ведет, вдыхает аромат хозяйственного мыла, который получше всяких духов «Красная Москва» или этих, западных, заграничных, или, на худой конец, югославских, какие Кащей недавно своей даме сердца подарил в качалке. Где только взял такую роскошь?       — Тогда дождь должен идти каждый день! — слишком громко заявляет Валера, Вахит вздрагивает, но его тут же успокаивают, гладят косточку, выпирающую на кисте, большим мозолистым пальцем; Валерка уже тише продолжает, — Потому что люди умирают каждый день.       — Так дождь и идет каждый день, — вздыхает Вахит, — Не только же Казань с Москвой существуют на свете! В Америке тоже дожди часто льют, мне приятель в школе рассказывал. У него отец дипломат какой-то, в Нью Йорке бывал, прикинь? Эйфелеву башню видел...       — Какую башню? — смеется Валерка, — Эй! Фелеву? Кто такой Фелев?       — Ну, — задумывается Вахит, — Наверное, чувак, который построил ее. Говорят, высокая...       — У нас тоже эта, как ее, — вспоминает Валерка и пальцами щелкает быстро, — Сумская Башня, во!       — Башня Сююмбике, — качает головой Вахит, — Но американская выше...       — Адидас говорит, что здесь через год все поменяется, и тут тоже Америка наступит. Что-то про речь Горбачева говорил, неделю назад, — Валерка виском к стеклу прислоняется, мутным взглядом по темному двору блуждает. В домах напротив уже окна затухают, все спать ложатся. Одни пацаны дворовые, дураки, не спят, Америку обсуждают, Горбачева вспоминают, байки Адидаса, который сегодня на сборах их рассказывал, пока вся скорлупа внимательно слушала, разинув рты. Валерка тогда тоже заслушался, глаза у него горели, Ваха любовался незаметно, постоянно оглядывался, чтобы никто не видел, как большими карими орехами парня в кепке раздевает, радуется, улыбается смущенно.       Чайник, который Валерка поставил кипятиться, свистит, наступившую тишину разрушает, противно по ушам бьет. Но ни Валерка, ни Вахит не реагируют, пока подоконник от неловко движения не хрустит, тут уж в кудрявую голову ладонь, на вид хиленькая, летит и дает подзатыльник не хиленький. Валерка обиженно кривит губы, но с подоконника слезает. Он ныряет в новые объятия, трепетно держится за узкие плечи Вахи и кофту свою на нем поправляет, заботливо так, что уши горят, щеки — тоже; а в груди приятно щемит от всей той ласки и нежности, что каждый вечер дарит ему любимый и, может, слегка дурной Валерка...       — У нас там кассеты какие-то валяются, глянем? — спрашивает Валера, когда Вахит аккуратно по кружкам чай разливает, по щепотке сахара кидает — экономит...       — Только не «Робокоп», — соглашается Вахит и слышит нытье за спиной, — Ну, он уже заебал, правда. Там, вроде, «Фантомас» где-то завалялся, давай его?       — Опять этот зеленый мужик, — закатывает глаза Валера, но тут же уходит в комнату кассету искать, потому что так надо, и он не подкаблучник, ясно?       Фильм оказывается, по нескромному мнению Валерки, скучным, поэтому он заваливается на внимательно следящего за происходящим на экране Вахита и через полчаса слюни пускает в области впалого чужого живота. Вахит зарывается пальцами в непослушные волосы, кудри перебирает, виски массирует. Родинки в тусклом свете видака разглядывает, пробует считать, но сбивается, теряется в синеватых отблесках на щеках; на экране герои что-то бубнят, пока Вахит тихо мурлычет, старательно запоминает момент, чтобы завтра, с ноткой стеба, рассказывать, как Валерка слюни на него свои пускал и стонал во сне — последнее, конечно, не правда, но уж очень хочется посмотреть на его красные щеки и послушать крики, в перемешку с оправданиями, которые закончатся: «Ой, да иди ты на хуй, Вахит!» Мой любимый аромат… Ты — моя вторая кожа. И быть может, не сейчас, Но когда-нибудь мы сможем Оторвать от земли, Полететь против течения…       Но следующим утром смеются они недолго, уже ближе к полудню, когда дождик лишь слегка моросит и от вчерашнего шторма остаются лишь покалывающее в мозгу воспоминания, в качалку врывается испуганный, раненный мальчонка — Кирилл —, бессвязно что-то тараторящий. Вахит сидит на скамейке, слушает внимательно, пока вокруг Кирилла Турбо вертится, пытаясь образумить испуганного мальчика и заставить четко и внятно объяснить ситуацию, но понятно лишь «Ералаш», а дальше — звуки, всхлипы, вздохи и «они набросились, а я и прыгнул» — прыгнул Кирилл, понимаете?       Улыбки совсем стираются с лиц суперов, когда новый вечер, в тишине больничных корпусов, кирпичных, молчаливых; среди высоких редких сосен, жалобно скрипящих пушистыми ветвями — приносит весть, от которой кровь стынет в жилах. Вахит замирает, смотрит на Валерку, задравшего голову в небо, в темные тучи, уже наливающиеся новыми слезами, как и его зеленые глаза...и он вдруг понимает, что все это — серьезно, это не детские шалости, когда кучки подростков-беспризорников асфальт делят и морды друг другу бьют — Ералаша же ногами запинали твари...Маленького, вечно улыбающегося мальчика, что рядом с Кириллом крутился, который сейчас сидит, на языке дряхлом у него одна нецензурная брань вертится. И только когда санитары бабушку рыдающую уводят и выбегает из маленького морга Пальто, у Кирилла глазенки крысиные бегают, новый, усилившийся ливень по щекам бьет мальца, будто...       — ...Небеса теперь на него гневаются, — говорит тихо Вахит, медленно бредя рядом с Валерой, — За то, что сразу не сказал, что в петушке тот был, разъездовский.       — Небеса гневаются, — злобно бросает Валера, — Ералаша убили, а ты тут хрень какую-то про Бога несешь, че, совсем мозги заморозило?       — А ты не чувствуешь? — спрашивает Ваха, тоже повышая голос, — Дождь в феврале, твою мать, идет. А Мишка...он же пацаном ровным был, может, не всегда послушным, но верным, а Разъезду всему кости переломаем, только похоронить надо, по-человечески...       — И правда, — Валера резко останавливается, опять голову задирает, глаза жмурит, — Я и не заметил, что дождь опять пошел...       — Пошли уже, — торопит его Вахит, — И так промокли, да ещё и холод собачий.       — Как думаешь, — заходя в подъезд, спрашивает Валера, — Это, ну...дождь...       — Не начало ли это большого пиздеца? Кажется, в этот раз я соглашусь с тобой, — Вахит роется в дубленке, звенит ключами. Он трясущимися руками пытается в замочную скважину попасть. Валера накрывает жилистые холодные ручки своими большими ладонями и трет большим пальцем косточки.       — Давай я, — тихо шепчет, забирает ключ. Он вновь обретает спокойствие, хотя тревога, царапающая слабо вздымающуюся грудь, никуда не девается, она не проходит, лишь притупляется, отступает, закрадываясь навязчивыми мыслями в башку и вызывая легкую панику где-то очень глубоко, под сердцем или в печенках. Ничего не говори — возьми руку и беги…       Февраль оказывается аномально дождливым, снег размывается под хлюпающими кедами прохожих. Длинные процессии пацанов в разных районах змейками вытягиваются: сначала хоронят Ералаша, и Вахит незаметно в толпе руку Валерки сжимает, слезы, как настоящий пацан, сдерживает, выдает тихое «слово пацана»; кажется, уже через пару недель хоронят старшего бывших домбытовских, Желтого, но никого, естественно, из универсамовских в толпе не видно, только Вахит в спальне Валерку к себе ближе прижимает, вслушиваясь в мерные постукивания каплей дождя; а затем хоронят уже Турбо, потому что какой-то разъездовский ночью зарядил ему арматурой, и Ваха не сдерживается перед пацанами, хочет ухватиться, как обычно, за руку, но пальцы сжимают лишь морозный, сырой воздух Казани, и оглушающий, бьющий в сердце кровожадных пацанов крик отскакивает от стен панельных домов и застывает на улице Универсама… До скорых встреч на мятых простынях, Цвета мак… До скорых прерванных дыханий Где-то между наших губ. То, что важно — берегут.